| Еще до обнародования версии Скалигера историк Жан Боден отмечал: «Если кто-либо сравнит Ливия и Дионисия с Диодором, то обнаружит в древней ис¬тории римлян частые и заметные противоречия, особенно в расчетах [религи¬озных] постов и Олимпиад, в чем последний ошибался особенно часто».
Это замечание Бодена дает еще одно подтверждение, что даты рассчиты¬вали, причем с ошибками.
История — это нелинейный процесс, математической формализации не под¬дающийся. А потому нет ничего странного в том, что скалигеровская «научная хронология», помимо уже упомянутых «темных веков», породила массу про¬тиворечий и нестыковок как между историями (древней, античной, новой), так и внутри них.
«...Путем перекрестных проверок синхронных сведений и с помощью аст-рономических данных основоположники современной хронологии И. Скалигер (1540—1609) и Д. Петавий (1583—1652) вычислили основные даты, кото¬рые в свою очередь позволили пересчитать по нашей системе летосчисления и другие даты античной истории, — пишет Э. Бикерман. — Петавий в своем труде «Rationarium temporum», II, приводит материал, который подтверж-дает принятые сейчас отождествления древних дат с юлианскими годами».
Однако, похвалив хронологов, ученый тут же признает:
«Нужно отдавать себе отчет в том, что невозможно составить удоб-ные для пользования хронологические таблицы иначе как на основе таблиц и прочих перечней, созданных самими древними учеными, а они в свою очередь могли ошибаться из-за отсутствия нормализованного исчисления времени.
Относительная хронология Фукидида... может быть переведена на наше летосчисление с помощью таблиц Евсевия... в которых, например, основание Сиракуз приводится под датой, соответствующей 733 году до н.э.»
Спрашивается: сколько дней было в году Евсевия? С какого месяца он начинал счет лет? Как определял «начало Мира» он и как определял это «на¬чало» тот, кто пересчитывал даты Евсевия в эру от Рождества Христова? И вообще, кто и когда установил «соответствие» Сиракуз 733 году, равно как и многое другое, включая годы жизни самого Евсевия? Это сделали люди, у которых могли быть свои, не известные нам интересы, далекие от научных. Неужели это не понятно?
Имя Скалигера в современной России практически неизвестно, но до со-ветского периода ему отдавали должное как выдающемуся уму человечества. Признавалось безоговорочно, что именно он трудами своими «построил миро¬вую историю», периодизировал ее и синхронизировал по странам. Процитиру¬ем Словарь Брокгауза и Ефрона начала XX века:
«Врагов реформатской церкви он [Скалигер] устрашал и побеждал нео-бычайною многосторонностью и глубиною знаний, во многих пунктах сопри-касавшихся с теологией... Силою воображения и точных знаний С. построил в «Сокровищнице времен» мировую историю, расчленил ее материал по наро¬дам, синхронистически сопоставил события по периодам от начала ассирий¬ского царства до половины XV в. нашей эры. ...В лице С. европейская наука вышла из подчиненного отношения к науке древних греков. Ученость С. остав¬ляла далеко за собой знания и методы александрийских ученых».
О качестве же творчества исторических писателей, труды которых исполь¬зовал для «синхронистического сопоставления» Скалигер и в верности кото¬рых нисколько не сомневаются современные историки, вот какое мнение изла¬гает его современник Жан Боден. Он сам был масоном, а потому его трудно заподозрить в предвзятом отношении к Скалигеру:
«Мы имеем бесчисленное множество писателей, которые наводнили мир своими сочинениями ... так, что, кажется, главная и серьезнейшая беда его — объем. Поистине написанное должно быть глупо и несовершенно, ведь только тот, кто беспомощен в писательстве, порождает большее количество книг. Я еще не встретил ни одного писателя, который смог бы в краткой форме изло¬жить разбросанный и разнородный материал. Люди, которые давали подоб¬ные обещания в пышных заголовках, потерпели неудачу».
Надежных «исторических писателей» накануне создания традиционной истории сами историки того времени не обнаруживают. Даже Геродот, которо¬го Жан Боден сравнил с Соломоном и чье имя означает «Даритель древнос¬тей», не признается им безупречным как историк. Он понимает, что летописцы творили мифы.
«Я думаю, что никто не может совсем отказаться от восхвалений сво-ей страны и не может в этих похвалах быть равнодушным. Так, напри-мер, Полибий (ок. 200—120 до н.э.), наиболее внимательный и правди-вый среди лучших из известных нам писателей, повествовавших о своих соотечественниках, не смог воздержаться от очень язвительной брани в адрес Филарха (III век до н.э.) только потому, что тот скрыл доблесть и славу мегалополетян в войне против Аристомаха (тиран Аргоса в III веке до н.э.). Этот мотив, если я не ошибаюсь, стал основным у Плутарха (46—127) в произведении о злобе, направленном против Геродота (490/480 — ок. 425 до н.э.). В этой работе он остановил свое внимание на материале о биотийцах и херонейцах. Может быть, именно этот выше-названный пример удержит вас от улыбки при чтении работ Сабеллия (М. Антонио Кочча), где он сравнивает войны венецианцев с делами рим-лян? Даже Д. Джианноти — гражданин Венеции — не смог вынести этих сравнений. Почти все историки борются со своими слабостями. Это каса-ется и Цезаря, когда он описывал традиции греков, и Тацита с его описа-нием германцев, и Аппиана, когда речь шла о франках... Но серьезные сомнения, неприятные ни мне, ни истории, которые вызывает материал,
окрашенный в откровенно хвалебные или враждебные тона, равно как и вывод, сделанный в ходе полемики, все-таки полезны, так как помогают сформировать непредубежденное мнение.
С некоторых пор история существенно отличается от того образа прав¬ды, который содержался, например, в летописях, исправленных и приве¬денных в соответствие с истиной, — в летописях, оценить которые может любой. Я предполагаю, что склонность историков преуменьшать значение великих событий обусловлена тем, что они видят только общую картину. Это сочетается с желанием навязать неопытному читателю мнение, заведо¬мо сомнительное. Вышесказанное следует всегда иметь в виду, чтобы не поддаться обману. Свойство истории таково, что с течением времени про¬исходит переоценка ценностей, и поэтому приходится все подвергать со¬мнению. И это никем не оспорено. Весьма огорчительной представляется ситуация, когда исторический материал становится лишь приятным пово¬дом для рассуждений риториков или философов, которые рвут нить неза¬конченных письменных источников или направляют размышления и па¬мять читателей в каком-нибудь ином направлении. Так что читатель имеет право отвергнуть Тимея (356—260 до н.э.) с точки зрения обоих недостат¬ков, ибо он отступает от истории, часто сводя повествование к простым упрекам, — его не зря называют «клеветником».
Можно предположить, что кроме мифов и фантазий, написанных неизвест¬но с какой степенью достоверности, сдобренных астрологическими соображе¬ниями и оккультными расчетами, ничего не было у тех, кого принято называть «отцами» истории и традиционной хронологии. И с тех пор ничего принципи¬ально нового наука история не приобрела, кроме, может быть, одного: фана¬тичной уверенности в непогрешимости теории Скалигера и подверстанной к его схеме археологии. Что же теперь делать? |
