| Наконец, третье направление в литературе XVII в.
Ренессансный реализм продолжил демократические традиции гуманистов Возрождения. Яркий представитель этого литературного направления в XVII столетии Лопе де Вега про¬тивопоставил унынию, пессимизму, отчаянию поэтов барочного направления неиссякаемую оптимистическую энергию своих ве¬ликолепных комедий, полных солнца и жизненных сил. Лопе де Вега вместе с тем отбросил и «ученую» догму классицистической теории, ратуя за свободное вдохновение художника и близость его к массовому зрителю.
Писатели, развивающие реалистическую традицию, насмеш-ливо издевались над выспренными изысками маринистов, гонго-ристов, прециозников, над их «метафорами и варварскими анти-тезами, удивительнейшими фигурами, для коих не сыщется наз-ваний, и бесконечной галиматьей, способной загнать в тупик самый изворотливый ум»; они указывали при этом на простой на¬род, говоря, что «любая зеленщица» могла бы доказать «преле¬стным сочинителям», что все нх изыски суть «сплошные ошибки», как говорил французский писатель Шарль Сорель.
Художники ренессансного реализма XVII в. были верны жизне-
любивым идеалам, провозглашенным в великую эпоху Ренессанса. Однако у них уже не было того размаха и глубины мысли, того все¬охватывающего взгляда на мир, который отличал создателей ше¬девров Ренессанса. Пожалуй, можно даже сказать об их известной поверхностности. Они избегали сложных проблем, не хотели ло¬мать голову над извечными трагическими вопросами мира, которые волновали писателей барокко; их не привлекала и политико-пси¬хологическая проблематика писателей-классицистов. Граж¬данская патетика писателей-классицистов и космическая масштаб¬ность писателей барокко казались им одинаково чуждыми естест¬ву. Они обратились к изображению жизни не мудрствующих лу-каво людей с их повседневными житейскими делами, бедами, радостями, не выходящими за пределы обычного.
Реализм этих писателей носил подчеркнуто приземленный ха¬рактер. («Я расскажу вам без затей и не погрешая против истины несколько любовных историй, происшедших с людьми, которых нельзя назвать героями и героинями, ибо они не командуют армия¬ми, не разрушают государств, а являются лишь обыкновенными людьми незнатного происхождения, идущими, не торопясь, по жизненному пути»; Фюретьер «Мещанский роман», 1666.)
В литературе Запада иногда термин «реалистический» приме¬няют к так называемому «плутовскому роману» и им ограничива¬ют понятие реализма, что, конечно, недопустимо. Плутовской роман действительно занял в мировой литературе свое место, или вернее его выделили историки литературы в особый жанр. Мы не стали специально рассматривать его по двум причинам. Первая — «плу¬товской роман» не ограничивается XVII—XVIII столетиями, а да¬леко уходит в глубь веков. Вторая — вряд ли можно героя-плу¬та — а он и есть главный признак такого романа — связать толь¬ко с названным повествовательным жанром. Пожалуй, излюблен¬ное место для него — сценическая площадка. Там он подвизался с самых давних времен, начиная с Менандра и Плавта и до коме-дий Бомарше (Фигаро).
Предпочтительнее говорить о типе «плута» в мировой литера¬туре и его «модификациях». В античности обычно — это раб, у Шекспира, Лопе де Вега, Мольера, Бомарше — слуга. Растороп¬ный, лукавый, затейник всяческих хитростей, он, в сущности, до¬вольно безобиден, и автор всегда к нему иронически-благосклонен. Романисты, описывая превратности его судьбы (Лесаж «Жиль Блаз», Гриммельсгаузен «Симплиций Симплициссимус»), развер¬тывают перед читателями широкую социальную панораму, доволь¬но неприглядную. Само превращение первоначально наивного, простодушного и нравственно чистого человека в хитреца и плута под дурным влиянием социальной среды становится средством кри¬тики общественных порядков1. |
