| Все смертные равны. И не рожденьем,
А доблестями различаем их.
Вольтер сохраняет некоторое историческое правдоподобие. Магомет — человек из народа. Он, бесспорно, талантлив.
Не предкам, а себе обязан славой он И будет на земле властителем единым.
Как вспоминает Талейран, когда в театре в Эрфурте в 1805 г. при встрече двух императоров, Александра I и Наполеона, про-изнесли актеры эти стихи, взоры всего зрительного зала обрати-лись к ложе, где сидел Наполеон.
Наполеон отличал эту пьесу Вольтера. Он даже предлагал сделать в ней ряд переделок, убрать некоторые сцены, ввести новые и часто о ней говорил.
«Достоинства, которыми полон этот шедевр Вольтера, вы-двигают пьесу на первое место и делают ее украшением нашей сцены»,— говорил Наполеон. Но... и целый ряд серьезных возра¬жений следовал за этой хвалебной тирадой.
Наполеона, видимо, волновал исторический образ Магомета. В его глазах это был человек редчайших качеств. «Вольтер иска¬зил в этой пьесе историю и сердце человеческое. Он проституиро¬вал великий характер Магомета в низких интригах. Он заста¬вил этого великого человека, изменившего лицо мира, действо¬вать подобно гнусному бандиту, достойному виселицы. Люди, меняющие облик вселенной, никогда не занимаются личностями
правителей. Они имеют дело с массами. Способ достижения вла¬сти путем интриг дает лишь второстепенный результат. Нужен размах гения, чтобы изменить мир...»
В пьесе Вольтера, развивает свои мысли Наполеон, «любовь Магомета к Пальмире, соседствуя с любовью к ней Сеида, вы-глядит безвкусицей и производит отталкивающее впечатление, к тому же эта любовь вне строя всей пьесы. Магомет дважды прибегает к яду. Как? Магомет, который поверг старых богов, разрушил храмы идолопоклонников целого полумира, признан-ный в Константинополе, в Дели, Кипре, в Марокко, достигает всего этого средствами мелких жуликов!.. Надо еще объяснить, как, какими чудесами удалось в такой короткий срок покорить мир за 50—60 лет. И кем же? Кочевниками пустынь, малочис-ленными, невежественными, не подготовленными к войне, без дисциплины, без системы и против цивилизованного мира, обла¬давшего богатыми средствами. Фанатизмом этого не объяснишь, да и для него было нужно время, а у Магомета его было всего
лишь 13 лет».
Критика была бы справедливой, если бы Вольтер ставил пе-ред собой задачу воссоздать исторический облик Магомета. Но он этой задачи не ставил. Он стремился всеми средствами убе-дить своих читателей, своих зрителей в том, что религиозный фанатизм мерзок и губителен для народа, что любая религия несет в себе зло фанатизма. Магомет был извлечен им из исто-рии только для того, чтобы иллюстрировать эту мысль. Впро-чем, представление о трагедии «Магомет» как о пьесе только антицерковной и антирелигиозной вряд ли правомерно. И во всяком случае, не исчерпывает ее содержания.
В пьесе ставится типичная для Просвещения проблема пра-вителя и народа.
У Вольтера Магомет не просто основатель новой религии, он основатель нового вида деспотизма, посягающего на душу человека. Ему мало простой покорности, он хочет покорности добровольной, не по принуждению, а по велению души, идущей от сердца, покорности исступленной. Здесь уже речь идет не о религиозном фанатизме, а о политическом. Для этого он строит из себя полубога.
Отсюда и грандиозное лицемерие Магомета: он сам себя объявляет объектом культа. Он умеет эксплуатировать чувства людей, их естественную тягу к нравственным идеалам. Исполь-зуя эту тягу, лицемерно выставляя себя борцом за справедли-вость и добро, он разжигает фанатическую веру в людях и, поль¬зуясь их ослеплением, вершит грязные дела. Чтобы казаться по¬лубогом, он скрывает от других свои чувства.
Наполеон счел неуместной в пьесе любовь Магомета к Паль¬мире. «Сердце политика должно быть в голове»,— заявлял На¬полеон. Но у Вольтера были свои задачи, ему надо было влю¬бить Магомета, чтобы подвести его к личному краху. Узнав о
смерти Пальмиры, Магомет готов кричать от боли, но никто из окружающих не догадывается о буре, которая бушует в сердце этого расчетливого и холодного политика. Никто не должен знать, что он страдает, как простой смертный. «Я должен богом быть, иль власть земная рухнет»,— говорит он себе.
В сущности, Вольтер ведет в своей трагедии развернутый спор с широкоизвестным политическим писателем, итальянцем Николо Макиавелли, который в трактате «Государь» (1532) изложил программу захвата и удержания власти сильной лич¬ностью. О»' заявлял, что насилие, хитрость, коварство, ложь, клятвопреступление — все допустимо и оправдано, когда речь идет о власти. Книгу Макиавелли называли «школой тирании». Гуманисты Ренессанса и позднее просветители резко выступили против нее. Можно понять Макиавелли, он жил в стране, разди¬раемой междоусобными войнами, находящейся в вечной смуте. Вечные распри ослабляли ее и делали бессильной перед любым иностранным вторжением. Макиавелли мечтал об Италии силь-ной, единой, сплоченной под эгидой крепкой централизованной власти. Поэтому, подобно Данте, он обратился к идее единого монарха. Но книга его, если отвлечься от конкретных историче-ских задач, которые автор перед собой ставил, рисующая в от-кровенной, если не в циничной, форме качества «идеального» государя,— выглядит поистине чудовищно. |
