| При виде зала, похожего на храм,— тусклое освещение дела-ло его еще более величественным и мрачным,— при виде шести-десяти судей в одинаковых одеяниях и устремленных на меня глаз я испытал чувство глубочайшего уважения. Увидев за сто-лом, на который облокотился мой судья-докладчик, г-н Доэ де Комбо, освещенное единственной свечой лицо советника суда, г-на Жина, сидевшего рядом, я подумал (следует ли признаться в слабости?), что ему поручено допрашивать меня, и почувство-вал, как сердце мое, внезапно сжавшись,— словно в нем застря¬ла капелька сгустившейся крови,— перестало биться. Я хорошо помню, что, превозмогая эту слабость довольно сильным напря-жением воли, я полагал, что обрел только душевное равновесие; однако впоследствии, наблюдая за собой, я имел возможность убедиться, что спокойствие мое превзошло мои ожидания».
Перед нами — шедевр повествовательной прозы. Картин-ность описания безупречная. Ничего лишнего. Взволнованность рассказа и даже некоторая лиричность, если бы мы не чувствова-ли, не ощущали за патетическим описанием иронической улыбки автора. Не суд, а театральное представление! И одинаковые оде-
яния шестидесяти судей, и тусклое освещение, и латинское слово adest — все спектакль, все поза.
Кто же они, эти действующие лица реальной комедии жизни, актеры столь «необычного спектакля», как назвал их сам Бо-марше? Тень финансиста — миллионера Дювернэ, оставившего свою подпись на бумаге, вокруг которой идет спор, граф де ла Блаш; он находится где-то за сценой, но его присутствие посто-янно ощущается в словах и поступках действующих непосредст¬венно на сцене лиц. Это решительный, озлобленный и коварный враг, который;не остановится ни перед чем для достижения цели. Толпа судейских чиновников, которые создают как бы общий фон сословия. Судья Гёзман и его супруга, урожденная Жамар, книготорговец Леже и его жена, цензор и редактор газеты Марен, писатель Арно Бакюлар, ростовщик Бертран Дероль, председа¬тель суда Николаи и, наконец, сам автор. Каждый из них, в том числе и автор, имеет свою характеристику.
Вот судья Гёзман. Ему 45 лет. Он проживает на набережной Сен-Поль. Он же Луи Дюгравье, парижский мещанин с улицы Лиги, как он ложно именовал себя, когда крестил собственного ребенка, прижитого им с девицей Капеллой. Сухой и педантич-ный. Весь — буква закона. Он знает все ордонансы и правитель-ственные декларации. Речь его сплетена из судейских терминов. Он холоден и эгоистичен. На лице его не бывает улыбки. Бомар¬ше ничего не рассказал нам о его внешнем облике, но, кажется, видишь перед собой сухопарого, сутуловатого человека.
За этой внешностью жестокого, надменного человека скрыва¬ется маленькое, трусливое, жалкое существо. Он подло обхажи¬вает книготорговца Леже с тем, чтобы тот дал ложные показа¬ния, пишет текст лживого заявления и принуждает Леже пере¬писать его. Когда было возбуждено дело против его жены, он публично заявил, что не может больше, не компрометируя себя, жить с ней вместе и должен заточить ее в монастырь. Бомарше приводит еще одну деталь. Судья, узнав, что его слуги получили чаевые, вызвал одного из них и заявил: «Если вы или ваша жена получили от г-на Бомарше шесть ливров, мы приказываем вам вернуть ему эти деньги и потребовать справку, что вы ничего у него не брали. Мы не желаем, чтобы в нашем доме занимались мелкими подлостями».
Таков этот человек. Бомарше достаточно ярко обрисовал мо¬ральный и психологический облик судьи, начертал портрет чело¬века в своем роде уникального, но вместе с тем и обобщенный портрет всей судейской корпорации. Господин Гёзман вобрал в себя черты, присущие остальным его коллегам. Здесь он не прос¬то судья, он тип судьи.
Пожалуй, наиболее колоритно выписан образ супруги судьи, госпожи Гёзман. Бомарше не пожалел красок. Она получила ши¬рокую известность. «Г-жа Гёзман, та, которая присвоила пятнад¬цать луидоров!», «Г-жа Гёзман, которая умеет ощипывать ку-
риц!» — смеялись парижане. У всех на устах была ее вырази-тельная фраза: «Невозможно жить прилично на то, что мы по-лучаем, но мы умеем ощипать курицу так, что она у нас и не пикнет».
Когда дело получило огласку, эта особа пожалела о том, что присвоила себе так мало. «Жаль, что я не оставила у себя часы и сто луидоров,— при теперешнем положении вещей это ничего не изменило бы»,— заявила она. Госрожа Гёзман взбалмошна и резка. «Ну и женщина! — говорили о ней лица, привлеченные в качестве свидетелей по делу о пятнадцати луидорах.— Бед¬няга Бомарше! Если во время очной ставки она ограничится по¬щечиной, то он сможет похвалиться, что дешево отделался». Гос¬пожа Гёзман глупа. Бомарше яркими красками расцветил ее глупость. |
