| Бекфорд обратился к Востоку, модной тогда экзотической стране чудес. Здесь фантазии давался самый широкий простор. Восточный деспот Ватек строит себе замок пяти чувств. Он хо-чет все познать и все перечувствовать. Никаких табу и запретов он не признает, никакой совести, никаких моральных преград. Он совершает чудовищные жестокости, нисколько не сожалея о своих жертвах. Наконец, движимый жаждой запретного знания, он спускается в ад и предстает перед владыкой преисподней Эблисом.
«...на огненном шаре сидел грозный Эблис. Он казался мо-лодым человеком лет двадцати; правильные и благородные чер-ты его лица поблекли от вредоносных испарений. В его огромных глазах отражались отчаяние и надменность, а волнистые волосы выдавали в нем падшего ангела света. В нежной, но почернев¬шей от молний руке он держал медный скипетр, пред которым трагическим голосом, более мягким, чем можно было предполо¬жить, но вселявшим глубокую печаль, Эблис сказал им: «Сыны праха, я принимаю вас в свое царство... Вы найдете многое, что может удовлетворить ваше любопытство».
Бекфорд осуждает своего Халифа, но и возвеличивает его. Он осуждает «слепое любопытство», стремление «проникнуть за пределы, положенные создателем познанию человеком» и вме¬сте с тем любуется его гордой волей достичь этих знаний. Далее последовали наполненные кошмарами и ужасами романы Анны Радклиф. Убийства и преступления, таинственные привидения, оборотни, чудовищные вампиры — словом, все, что может быть порождено болезненной фантазией, наводняло эти романы.
Правда, вдоволь истерзав воображение своего читателя страшными картинами, загадочными привидениями, бледными призраками и тайнами, лукавая >писательница неожиданно спус¬кала его на землю, приберегая к концу романов вполне реаль-
ные и довольно прозаические разъяснения всех фантасмагорий
(«Удольфские тайны», 1794 г., «Итальянец», 1797 г.). Она же од¬
на из^ первых прославила романтического героя с его мрачной
душой и великими страстями. г
В отличие от нее поэт и художник Уильям Блейк уверо¬вал в подлинный трагизм мироздания. Его влекут к себе биб¬лейские образы, апокалиптические видения, поэзия его пол-на мистических прозрении («Пророческие книги», 1789— 1820 гг.).
Современники почти не заметили поэта. Интерес к нему возник позднее, и в наши дни его мрачная муза тревожит не-мало экзальтированных душ. Впрочем, у Блейка можно найти и бунтарские и светлые мотивы, особенно в ранних сочинениях, но они не могут ослабить общей трагической доминанты его поэзии.
Во Франции предромантическую литературу представил Жан Казот, противник Просвещения, член секты ясновидцев («иллю¬минатов» — озаренных), казненный в 1792 г. как сторонник короля. Его повесть «Влюбленный дьявол» (1772) изобилует эпизодами самого фантастического характера. Молодой испанец вызвал к себе любовное влечение дьявола. Превратившись в очаровательную девушку, дьявол сопровождает юношу. Перед нами сцены реалистически описанной любви, верно обрисован¬ные характеры, правильно поданная действительность — и рядом со всем этим настоящая фантасмагория: духи, превращения, ви¬дения, заклинания, каббалистические знаки и пр. и пр. Читатель, как и герой повести, окончательно запутался. И в этом — фило¬софский смысл повести: «Где возможное?.. Где невозможное?» — задает себе вопрос испанец Альвар, а вместе с ним и читатель. «Все кажется мне сном, но разве жизнь человеческая что-либо иное?»
Словом, всюду в предромантической литературе мы видим отрицание того разума, который познает реальную действитель-ность, и ту реальность, которая нас окружает, и провозглашает-ся иной разум — загадочный, неподвластный нашей воле, разум-интуиция, разум-прозрение, разум-предвидение; провозглашается иная действительность, более реальная, чем та, которую мы ви¬дим близоруким человеческим оком; в ней действуют иные за¬коны, там время, пространство, материальность мира перестают существовать; там царство чистой духовности, способной при¬нимать любые материальные формы и действовать сообразно с этими формами.
Такова философия предромантической литературы. Она вы-разила недовольство буржуазным прогрессом, примитивностью, механистичностью просветительского рационализма, но ничего лучшего, кроме мистики и идеализации средневековья, не могла предложить своему поколению. |
