| В то же время, однако, при всей своей идейно-тематической многомерности произведение обладает определенным единством. Оно подсказывается ему самой отражаемой им жизнью: отдель¬ные жизненные явления, взаимодействуя друг с другом, образу¬ют явления более сложные, в свою очередь требующие опре¬деленного к себе отношения. Так, в «Евгении Онегине» множе¬ство отдельных проблем в конечном счете объединено централь¬ной — проблемой кризиса личности в дворянском обществе •20-х годов XIX века. Понятно, что эта центральная, основная проблема, поставленная писателем, точно так же осмысляется им, получает свою оценку. Вот в этом случае мы имеем основа¬ние говорить об идее произведения в целом. Такого рода проб¬лему, объединяющую вокруг себя все частные проблемы, Пле¬ханов называл основной идеей. Это весьма существенное понятие, которое всегда следует иметь в виду, чтобы за множест¬венностью Отдельных проблем не потерять того основного вопроса, интересовавшего художника, который и явился причи¬ной создания произведения. Но в то же время основная идея ие устраняет необходимости анализа отдельных проблем, входящих в произведение и в единстве с ней составляющих его идейно-тематическую ткань.
Термин «идея» связан у нас с представлением о выводе, о решении вопроса, который поставлен художником. Отсюда частое стремление при изучении произведения свести его идею к четкому ответу на тот вопрос, который в произведении по-ставлен (как основной), к известной лаконической формуле, которую художник выдвигает по поводу той или иной стороны
жизни.
Такое понимание идеи стоит перед опасностью известного упрощения. Прежде всего писатель может иметь дело с такими явлениями, по отношению к которым у него самого нет четкого вывода, нет ответа на вопросы, которые с ними связаны. Это может быть результатом того, что сами эти явления еще не определились в достаточной мере в самой жизни и писатель, чувствуя их важность и говоря о них, в то же время не может еще дать ясного ответа на вопрос о том, как к ним относиться.
Может быть и так, что у писателя нет еще вывода, к кото-рому он пришел бы, и произведение его является для него са-мого постановкой вопроса, но не решением его.
Гёте, например, отказывался ответить на вопрос об идее «Фауста»: «Вот они подступают ко мне и спрашивают: какую идею хотел я воплотить в своем «Фаусте»? Как будто я сам это знаю и могу это выразить... В самом деле, хорошая это была бы штука, если бы я попытался такую богатую, пеструю и в высшей степени разнообразную жизнь, которую я вложил В моего «Фауста», нанизать на тонкий шнурочек одной единой для всего произведения идеи». На вопрос Эккермана, какую идею он хотел выразить в «Тассо», Гёте ответил: «Идею? Да почем я знаю. Передо мной была жизнь Тассо» Ч
Об этой же возможности для писателя написать произведе-ние, в котором не будет идеи в смысле ответа на поставленный в ней вопрос, говорил Чехов в письме к Суворину: «Требуя от художника сознательного отношения к работе, вы правы, но вы смешиваете два понятия: решение вопроса и правильная поста-новка вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Анне Карениной» и в «Онегине» не решен ни один вопрос, НО они Вас вполне удовлетворяют, потому только, что все во-просы поставлены в них правильно. Суд обязан ставить пра-вильно вопросы, а решают пусть присяжные»2.
Эти положения ни в коем случае не утверждают безыдейного творчества, как может показаться с первого взгляда. Мы знаем, что самая постановка вопроса в художественном произведении есть результат идейной оценки писателем жизни, отбора им того, что он считает важным и значительным на основании всего своего опыта жизни и ее понимания. Но прямого ответа на во¬прос у него может й не быть. «Писатель не обязан,— писал М. Каутской в 1885 году Энгельс,— преподносить читателю в го* товом виде - будущее историческое разрешение изображаемых им общественных конфликтов»'. |
