| В собственноручных показаниях Бабель набрасывает такую характеристику этой делегации: «...Не переведенные, излишнее количество нацменьшинств, не авторитетные... Грызня: Кольцов — свою линию, убеждал Щербакова, Эренбург — против, вмешались французские писатели. Речи — мои, на французском языке, и Пастернака — никого не интересовали, простой тон...»
По требованию следователя Бабель подробнейшим образом рассказывает в своих записках об Эренбурге:
«Возвращаюсь к Эренбургу... Основное его честолюбие — считаться культурным полпредом советской литературы за границей... Связь с Мальро он поддерживал постоянную — единым фронтом выступал с ним по делам Международной ассоциации писателей. Вместе ездили в Испанию, переводили книги друг друга. Все сведения о жизни в СССР передавал Мальро и предупреждал меня, что ни с кем, кроме как с Мальро, разговоров вести нельзя и доверять никому нельзя. Вообще же был чрезвычайно скуп на слова и туг на знакомства. Держать Мальро в орбите Советского Союза представлялось ему всегда чрезвычайно важным, и он резко
протестовал, если Мальро не оказывались советскими представителями достаточные знаки внимания...
Кроме того, Эренбург был тем человеком, кого приезжавшие в Париж советские писатели встречали в первую очередь. Знакомя их с Парижем, он «просвещал» их по-своему. Этой обработке подвергались все писатели, приезжающие в Париж: Ильф и Петров, Катаев, Лидин, Пастернак, Ольга Форш, Николай Тихонов... Не обращался к Эренбургу разве только А. Толстой, у которого был свой круг знакомых. В период конгресса 1935 года Толстой встречался с белыми эмигрантами и был в дружбе с М. И. Будберг (фактически последняя жена Горького, бывшая одновременно лю¬бовницей Герберта Уэллса); она очень хлопотала о том, чтобы свести Толстого с влиятельными английскими кругами...»
Трехсуточный марафон допроса продолжается, и кажется, не будет ему конца. Следователи дотошно расспрашивают Бабеля о последующих встречах с Мальро — весной 1936 года в Москве и в. Крыму, куда они вместе ездили к Горькому.
— Я передал Мальро сведения о положении в колхозах, основанные на моих личных впечатлениях, вынесенных от поездок
по селам Украины. Его интересовало, оправилась ли Украина от
голода и трудностей первых лет коллективизации... Он также
добивался ответа на вопрос, что стало с украинскими кулаками,
высланными на Урал и в Сибирь. Я подробно информировал
Мальро по всем затронутым им вопросам, в мрачных красках
нарисовал отрицательные стороны колхозной жизни...
В конце 1936 года Бабель и Мальро обменялись письмами. В них речь шла о кампании против «формалистов», развернувшейся в Советском Союзе, в частности против композитора Шостаковича, поэтов Пастернака и Тихонова, прозаиков Шкловского и Олеши. Второй обмен письмами касался смерти Горького и положения в литературе, прошедших судебных процессов над Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым и Радеком, процессов, соторые, по мысли Бабеля, «явились убедительными для рабочих слоев населения, но вызвали недоумение и отрицательную реакцию среди части интеллигенции». Мальро также предлагал Бабелю каписать ряд очерков о коллективизации для журнала «Нувель ревю франсез».
Потом на допросе речь опять зашла об Эренбурге, который,
по версии следователя, должен был исполнять роль связного между
Бабелем и Мальро. ,
— В 1936 году Эренбург, в связи с прошедшими процессами
над зиновьевцами-троцкистами, выражал опасения за судьбу главного своего покровителя Бухарина и расспрашивай также о новых
людях, пришедших к, партийному руководству, в частности о Ежове... Я рассказывал Эренбургу все известное мне о Ежове, которого знал лично...)
Вот появляется в оказаниях Бабеля это имя. Ежов — железный нарком внутренних дел, главный повар сталинской кровавой кухни, чьим именем окрестили то страшное время — «ежовщина».
Бабель не только, знал Ежова лично, но и личная жизнь Бабеля волей судьбы переплелась с жизнью Ежова. И смерть надвигалась оттуда же. Но это впереди, пока Бабель об этом еще не ведает.
— Я рассказал Эренбургу все известное мне о Ежове, которого знал лично, а затем рбрисовал с моей точки зрения внутрипартийное положение, существенным моментом которого считал, что пора дискуссий, nopgl людей интеллигентного, анализирующего типа кончилась. Парчия, как и вся страна, говорил я Эренбургу, приводится в предвоенное состояние. Понадобятся не только новые методы и новые люди, но и новая литература, в первую очередь остро агитационная, затем и литература служебного, развлекательного характера... |
