| В последний свой приезд в Москву летом 1938 года Эренбург был очень смущен пошатнувшимся своим положением в Советском Союзе. Возможность неполучения обратной визы чрезвычайно пугала Эренбурга и довела его до такого состояния, что он отказался выходить на улицу.Разговор наш вращался вокруг двух тем: первое — аресты, непрекращающаяся волна которых, по мнению Эренбурга, обязывала всех советских граждан прекратить какие бы то ни было сношения с иностранцами, и второе — гражданская война в Испании... ;
Дополнительные | сведения об этой последней встрече с Эренбургом Бабель дает1 в собственноручных показаниях. Когда речь зашла об арестах, он высказал «обычную свою мысль о необходимости более свободной атмосферы на суде», в чем Эренбург с ним согласился. Поведал Бабель своему другу и о тучах, сгущающихся над семьай Ежова: арестован близкий друг этой семьи Семен Урицкий, (жена Ежова — редактор журнала «СССР на стройке», где работает Бабель, — взвинчена и нервозна, в редакции поговаривают, что) муж ее пьет, отношения у них испортились...
О другой теме разговора — испанской — Бабель пишет: «Я сказал, что испанская война окончится неудачей... Он, помню, указал на то, что при всей бестолковости, неумелости, зачастую предательстве фррнт в Испании — единственное место, где свободно дышится. .Но так как это рано или поздно кончится, то остается только Ддин метод — СССР (который ему не по пути) — метод силы и ноЬой дисциплины (и тем хуже для нас). Он указал, что его больше всего сейчас интересует вопрос о новых кадрах,
технических, советских, партийных, выросших целиком в советское время, вопрос преемственности кадрам, оказавшимся негодными...»
Трудно сказать, до какой степени откровенности доходили у Бабеля разговоры о Ежове с Эренбургом, но следователям пришлось рассказать все, когда они в конце допроса добрались до личных тайн Бабеля. Эти тайны связывались у него с женой Ежова, и следствие упорно вытягивало их, стремясь придать им политическую, преступную окраску.
— Следствию известно о вашей близости и шпионской связи с английской разведчицей Евгенией Хаютиной-Ежовой. Не пытайтесь скрывать от нас факты, дайте правдивые показания о ваших отношениях с Ежовой.
— С Евгенией Ежовой, которая тогда называлась Гладун, я познакомился в 1927 году в Берлине, где останавливался проездом в Париж. Гладун работала машинисткой в торгпредстве СССР в Германии. В первый же день приезда я зашел в торгпредство, где встретил Ионова, знакомого мне еще по Москве. Ионов пригласил меня вечером зайти к нему на квартиру. Там я познакомился с Гладун, которая, как я помню, встретила меня словами: «Вы меня не знаете, но вас я хорошо знаю. Видела вас как-то раз на встрече Нового года в московском ресторане».
Вечеринка у Ионова сопровождалась изрядной выпивкой, после которой я пригласил Гладун покататься по городу в такси. Гладун охотно согласилась. В машине я убедил ее зайти ко мне в гостиницу.
В этих меблированных комнатах произошло мое сближение с Гладун, после чего я продолжал с ней интимную связь вплоть до дня своего отъезда из Берлина...
Головокружительный берлинский вечер. Молодой Бабель в первый раз вырвался за границу. Вино, катание по ночному городу. И рядом — женщина, с такой готовностью отдающаяся...
Разве услышишь за всем этим удар судьбы? Вихрем налетела на него эта женщина, нанизывавшая на себя мужские фамилии и судьбы и уносящая их за собой, как комета в своем хвосте: Евгения Фигинберг становится Хаютиной — Гладун — Ежовой... И сколько еще мужских имен помещалось между этими, узаконенными!..
— В конце 1928 года Гладун уже жила в Москве, где поступила
на работу в качестве машинистки в «Крестьянскую газету», редактируемую С. Урицким. По приезде в Москву я возобновил
интимные отношения с Гладун, которая устроила мне комнату за
городом, в Кусково... |
