| Приблизим давние века, законы геометрии и физики, правила грамматики к конкретному ученику, к его уровню ближайшего развития и уже сложившимся проблемам, знать которые мы обязаны. В контексте этих проблем начнем и диалог с ним. Ученик видит талантливого учителя только размышляющим вместе с собой, в исклюзивном речевом содружестве. Всякое объяснение, «не пускающее» в себя школьника, окажется безразличным для него.
Актуально положение А. В. Миртова о том, что «иногда сильнейшим ораторским приемом является умение предоставить слушателям самим разобраться и самим прийти к на¬меченному ими выводу» [100. С. 49]. Объяснять все до мельчайших подробностей, в особенности так и не затронувшее аудитории, предпочитать лекционный путь изложения материала — значит в глубине души не доверять учащимся, и они это почувствуют. Необходимо искать, что в теме и проблеме
актуально для слушателей, и строить свою речь так, чтобы окончательные суждения могли принадлежать им как результат совместного рассуждения.
Третий элемент мотивационнной последовательности — конкретизация и визуализация предмета. Вспомним, как профессор Вихров в романе Л. М. Леонова «Русский лес» превращает лекцию по лесному делу в фотографичеки зримую картину, бесконечную в пространстве и времени и абсолютно ясную. Сопоставим статью в энциклопедии, предположим, о березе, и стихи о ней, созданные в разное время разными художниками слова. Информативнее, конечно, статья энциклопедии, но, даже выучив ее, мы не получим столь разнообразных представлений об этом дереве, как те, что даны в стихах. Вот почему текст речи должен быть информативным, но информация может преподноситься в эмоциогенных описательных структурах, в измерении на¬стоящего времени и зримого пространства.
Странно прозвучит сухой, самодостаточный, изобилующий цифрами, почти статистический отчет, который сопровождается резкими хаотическими жестами и пылающим взглядом. Не всегда оправдано ровное изложение эмоцио-генного содержания, но через это иногда следует пройти, чтобы взволновать слушателей, а не только пережить самому все предполагаемые текстом чувства.
Можно точно сообщить: «"Слово о полку Игореве" было написано в 1187 году», а можно добавить, как это делает Е. И. Осетров:
И абстрактные цифры обретают визуальную конкретику, так необходимую воспринимающему, в данном случае — чтобы образно представить себе глубину веков. «Высокое призвание классического языка, — пишет М. Фуко, — всегда заключалось в том, чтобы построить «картину», будь то естественно-научная речь, свод истин, описание вещей, собрание точных знаний или же энциклопедический словарь» [155. С. 332]. В последнем случае, однако, формирование картины затруднено: для ее формирования, и тем более запоминания, необходима информационная избыточность, чего, как правило, нет в энциклопедических изданиях.
Подлинное сохранение с возможностью максимального воспроизведения предполагает визуализацию, словесную наглядность: «Предложение высказывает нечто лишь постольку, поскольку оно есть картина», — подчеркивает Л. Витгенштейн [34. С. 21]. Аналогично видит природу говорения-понимания М. Хайдеггер, утверждая, что сказать — это значит показать. Увидели ли слушатели то, что лектор «показал» им, используя прием «словесной наглядности»? Создавая в своем монологе «картину», говорящий входит в потенцированно-диалогический режим, стремясь прогнозировать реакцию. Кроме того, описание — сильнейший вид аргументации: слушатель, оказывающийся словно в центре разворачивающейся панорамы, «присоединяется» к говорящему в силу интенсивной работы воображения. Э. Хемингуэй советует писателю:
Если, вместо того чтобы описывать, ты изобразишь виденное, ты можешь сделать это объемно и целостно, добротно и живо. Плохо ли, хорошо, но тогда ты создаешь. Это тобой не описано, а изображено. |
