| К. Бюлер готов рассматривать метафору как взаимопроникновение двух семантических сфер — «человек» и «предмет», поскольку троп явлен исключительно в человеческой концептуальной системе. Именно с ней и взаимодействует метафора как единство субъекта и предиката, характерное для художественного мышления. Аристотелевское определение метафоры как аналогии Бюлер полагает недостаточным, поскольку в нем игнорируется субъективное восприятие. А. Г. Пауль считает метафору производным человека, его «живых и ярких представлений». Это сугубо риторические случаи, «когда воспринимаемый феномен, производящий сильное впечатление, вызывает нехватку выразительных средств или когда требуется его ярко наглядная характеристика» [24. С. 317]. Задачи, поставленные Паулем, К. Бюлер вводит в систему метаязыка и определяет метафору как ассоциацию по сходству.
Ф. Ницше считал метафорическое мышление условием создания вселенной художественного произведения, превоплощения художника в формируемые им образы: «Метафора для подлинного поэта — не риторическая фигура, но замещающий образ, который действительно носится перед ним, замещая понятия» [109. Т. 1. С. 85].
Картина мира, выстраиваемая В. В. Налимовым, принципиально исходит из понятий пространства и времени как метафор; он же анализирует позицию Р. Джоунза, считающего метафорами также материю и число. Р. Джоунз пишет: «Я определяю метафору как установление внутренней связи между вещами: это акт сознания, граничащий с созданием вещей, размывающий различие между ними, даже между ними и их именами» [107. С. 19].
Возможно также определение метафоры через синтез субъекта и предиката, но в восприятии, в допущении неповторимости индивидуально-авторского сознания, соединяющего разделенные в объективном мире явления. Таким образом, метафора оказывается актом установления связи. Но применительно к ее эстетической значимости метафора — факт, сходство составных интегрирующих частей которого устанавливается в подсознании либо в наблюдении, активизирующемся как рациональное в момент творчества. М. Я. Поляков замечает: «Метафора — полифункциональна: она служит конкретизации представления, риторической цели и, наконец, символизации» [125. С. 204]. Исследователь подчеркивает конвенциональность метафоры, ее зависимость от типа культуры. Действительно, метафора, используя приемы подсознательного и сверхсознательного ассоциирования, предъявляет предмет более конкретно, зримо, образно. Что же касается символического аспекта метафоры, то им обусловлена вся архетипика мировой культуры, базировавшаяся на первичных представлениях личностей и народов, на «коллективном бессознательном», составившем основу мифологии (т. е., по большому счету, метафорического поля) каждой культутуры. «Коллективное бессознательное» — большая метафора, делающая исторический опыт до¬стоянием личности.
Правда, метафора как средство образности, выразительности не должна оказаться клишированной. Следует помнить завет Г. Гейне: Первый, кто сравнил женщину с цвет¬ком, был великим поэтом, а тот, кто сделал это вторым, — обыкновенным болваном. Новизна и яркость метафоры — непременные условия, отличающие ее от первобытного эвфемизма, из которого она возникла.
По сути, гигантский роман М. Пруста «В поисках утраченного времени» не что иное, как метафора жизни. X. Орте-га-и-Гассет упоминает о книгах Рамона и Джойса, целиком посвященных метафоризированию одного предмета (женская грудь, заря, цирк). Философ-лингвист замечает: «Недавно я прочел у одного молодого поэта, что молния — это плотницкий аршин и что зима превратила деревья в веники, чтобы подметать небо. Лирическое оружие обращается против естественных вещей, ранит и убивает их» [133. С. 250]. Но тот же автор считает метафору богатейшей из реальных возможностей, которыми располагает человек. К. Г. Юнг видит в творчестве самого творящего; поэтому, очевидно, метафора не просто входит в круг нравственных и эстетических позиций человека — она осознается им как самопроявление. Н. О. Лосский, считающий сравнение начальным актом размышления о мире, отводит метафоре роль целостного суждения: «Процесс знания как процесс дифференцирования путем сравнения неизбежно выражается не иначе как в форме суждения, и этим генезисом суждения вполне объясняется структура его, т. е. неизбежная наличность в нем трех элементов: субъекта, предиката и отношения между субъектом и предикатом [89. С. 199]. |
