| «Эпитет, — пишет Веселовский, — одностороннее определение слова, либо подновляющее его отрицательное значение, либо усиливающее, подчеркивающее какое-нибудь характерное, выдающееся качество предмета» [28. С. 59]. Эпитеты в выражениях типа «красна девица», «солнце красное», «белый свет» ученый считает тавтологическими, одна¬ко с его подходом к фигуре начала спорить уже поэзия «серебряного века», где появляется даже «черный свет» (во всех значениях слова «свет»). Безусловно, в фольклоре, для знатока фольклора, «девушка» валентна эпитету «красная», т. е. красивая, но и в фольклорном тексте эти слова в их прямых или измененных столетиями значениях будут выглядеть не-сколько иначе. Очевидно, есть необходимость в большей мере использовать термин «традиционный фольклорный эпитет», нежели «эпитет тавтологический».
А. Н. Веселовский считает, что преобладание русого, желтого, красного, золотого в эпосе сравнимо с цветовидением ребенка, начинающего различать лишь теплые цвета спектра; очевидно, черты общества на раннем этапе его развития и черты только что родившегося человека действительно весь-ма схожи.
Интересна дихотомия Веселовского «эпитет-метафора» и «синкретический эпитет». В первом случае это «параллелизм явлений», их сравнение: «черная тоска», «мертвая тишина», «зима седая» — в этих выражениях смысл лишь в подтексте, они близки по единству составляющих частей к фразеологизму, ибо, например, для установления субъекта выражения «черная тоска» в сознании выстраиваются смысловые ассоциации обоих слов: черный — мрак, предмет, уголь, карандаш и т. д.; тоска — ужасная, долгая, полная, бесконечная и т. д. Где-то на стыке семантических ореолов рождается наиболее точный образ, облик субъекта. Он формируется почти подсознательно, однако тоску «черную» всегда можно отличить от «зеленой», ибо со словом «зеленый» связаны совсем иные образы, да и совершенно другие ассоциации (ассоциативный комплекс строится по тому же принципу, но цветовое начало в нем совершенно не представлено).
Эпитеты, названные А. Н. Веселовским «синкретическими», слиты по смыслу с определяемыми ими выражениями, что проявляется в их значительной закрепленности языко-выми клише (традиционными сочетаниями, фразеологизмами). Но, какими бы они ни оказались, цель их — полно и ярко донести слово говорящего, создавая по возможности художественный образ — «сложное и центроорганизующее понятие, которое лежит на пересечении двух систем: пря¬мого значения слова и переносного, создающих художественный смысл» [28. С. 69]. Важная задача говорящего — не ввести слушателя в заблуждение нетрадиционностью и вычурностью эпитетов. Речь должна быть красива, но ровно настолько, чтобы ее красота служила психологическому контакту, а не увеличению дистанции между говорящим, демонстрирующим свое владение словом, и аудиторией, с которой он общается с позиции очевидного превосходства.
Подобный психодогический дискомфорт наиболее характерен при обильном уснащении речи нарочитыми фигурами. Говоря о каком-то предмете, что он «прекраснейший», после употребления слова в превосходной степени мы уже не имеем права на продолжение ряда определений. Информативный потенциал возможного эпитета сведен к нулю — может ли современная аудитория, прагматическая и стремительная, воспринимать волнообразные барочные эпитеты, находящие один на другой? |
