| «...Всякое понимание есть вместе непонимание, всякое согласие в мыслях — вместе несогласие», — декларирует Потебня, опираясь на теорию о необходимости «быть другим», чтобы полностью понять другого. Она возникает на порубежье между словом и собственным восприятием этого слова, в котором апперцепируются схожие понятия и могут возбуждать аналогичный ассоциативный спектр у слушающего. «Слово, — пишет А. А. Потебня, — одинаково принадлежит и говорящему, и слушающему... Только в силу того, что со¬держание слова способно расти, слово может быть средством понимать другого» [126. С. 166]. «Расти», т. е. возбуждать ассоциации слушателя, органически входя в его систему языковых координат. Представления, ассоциации говорящего и слушающего становятся близкими, если понимание состоялось, если речь была ясной.
Для чего в таком случае принимать в расчет «рост» содержания? Для более точного определения и более конкретного применения возможных подтекстов. Еще не говоря о коннотации как таковой, Потебня вслед за В. Гумбольдтом идентифицировал рождение слова и произведения искусства. М. Я. Поляков, комментируя «коннотативную семиотику» Ельмслева, пишет: «Коннотация — фундаментальное свойство поэтического текста... Самое понятие образности неразрывно связано с механизмом коннотации».
У каждого автора ведется поиск мыслей, насущных для данного читателя, волнующих конкретную аудиторию, и это становится психологическим ключом к тексту в целом. Гегель пишет: «Всякое понимание есть уже отождествление «я» и объекта, некое примирение тех сторон, которые остаются разлученными вне этого понимания: то, чего я не понимаю, не познаю, остается чем-то чуждым мне и иным» {Гегель. Указ. соч. — Т. 1. — С. 46).
Продуктивность общения всегда зависит от возможности выразить и понять именно то, что стоит за конкретным словом. Существует прием выяснения коннотаций через уточняющие вопросы по формуле: «Если я не ошибаюсь, вы имели в виду...» Как правило, затруднений в ответе не возникает ибо всякое уточнение — сближение концептуальных систем. Но не лучше ли педагогу, лектору сразу, не дожидаясь вопросов, сообщить, что он имел в виду, ориентируясь на то, что общего содержит память участников диалога?
Так, четвероклассник, привыкший оперировать терминами «множимое, множитель», с приходом нового учителя не может понять слова «сомножители». Пятиклассник, которому вместо «континентов» предлагают рассказать о «материках», не промолвит ни слова, пока учитель не пояснит, что имеет в виду. Более того, студент-выпускник молчит, смутившись вопросом о «направлениях русского модернизма», но едва другой член комиссии произносит: «Например, младо-символисты», — тот оказывается знатоком литературы. Очевидно, говорящий должен прекрасно знать объем понятийного аппарата своих слушателей, чтобы не пояснять каждого слова.
Наиболее полно и точно будет восприниматься тот, кто всегда имеет в виду личный опыт собеседников, чтобы через сравнение с уже известным, через сложившиеся ассоциативные связи объяснять новое, чтобы координатные системы каждого из слушателей, известные говорящему, апплицировать на собственную, и только после этого совершить обратный процесс, процесс «вочеловечивания» своей мысли. Любые изменения, самые незначительные, возможны только после этого. В незнакомой аудитории ориентиром послужит прежде всего интуиция. |
