| Ситуационный контекст выступает импульсом художественного творчества. Можно ли сочинить лирическое при-знание в комнате без окон, с коричневым потолком, оранжевыми стенами и лимонно-желтым полом? Возможно, да, ведь входит ныне в моду «красный дом», где все предметы одного цвета! Но это свидетельствует о крайней эксцентричности, в большинстве же случаев такие детали окружения угнетают проявление творческой природы человека. Атрибут созидательного труда для Жорж Санд — сигара, запах которой чувствовался далеко за пределами Дома. Для Робеспьера — почтительно затихающий зал Конвента (вне аудитории он выглядел жалким эгоцентрически настроенным мизантропом), для Бальзака — постоянно горящая свеча (он работал при закрытых шторах и днем). Лейбниц и Мильтон, чтобы творить, должны были принять горизонтальное положение; Ф. Бэкон создавал свои работы, если перед этим слушал звон колоколов. Последний атрибут архетипичен — о колокольном звоне как творческом импульсе пишет юный Лермон¬тов, колокола наполняют созидательной энергией и возвращают в ранние годы доктора Фауста — героя Гете.
Фауст, привлеченный внезапно раздавшимся в ночи звоном колоколов накануне Пасхи, размышляет о детстве:
Вы мне вернули жизнь, колокола,
Как в памятные годы детской веры,
Когда вы оставляли на челе
Свой поцелуй в ночной тиши субботней,
Ваш гул звучал таинственней во мгле,
Молитва с уст срывалась безотчетней.
Я убегал на луговой откос,
Такая грусть меня обуревала!
Я плакал, упиваясь счастьем слез,
И мир во мне рождался небывалый.
С тех пор в душе со светлым воскресеньем
Связалось все, что чисто и светло...
{Гете И. В. Собр. соч.: В 10 т. — М., 1976.-Т. 2.-С. 33.)
С колокольным звоном у Фауста ассоциировались те светлые образы детства и блаженного просветления, которые не дают ему лишить себя жизни, — она торжествует над небытием в воскресающих образах далекого прошлого. Прошлое не просто вспоминается — оно словно является в его целостности и неделимой полноте, окружая реальный звуковой раздражитель непосредственностью ассоциаций.
Гофман признавался, что за фортепиано воспроизводил он то, что подсказывалось «кем-то со стороны» (Ч. Ломброзо). А. Пуанкаре вспоминает историю одного из своих открытий: «Однажды вечером я выпил, вопреки моему обыкновению, черного кофе и не мог заснуть. Идеи возникали в моей голове толпами; я чувствовал, как они как бы сталкивались до тех пор, пока две из них не сцепились, так сказать, образуя устойчивую комбинацию» [3. С. 356]. Внезапные мысли, ведущие к открытиям и творческим прозрениям, возникали во сне. Об этом свидетельствуют Гете, Шиллер, Моцарт. Г. Ф. Гаусс говорит о некоем озарении, которое привело его во сне к открытию. Роль ситуации, впоследствии произвольно воспроизводимой, очевидна в деятельности человека, в том числе речевой. О воспроизводимости ситуации говорит М. Пруст: вторично побывав в Риме, Венеции, Флоренции и Бальбеке, он утверждает, что был словно перенесен в далекие годы, почувствовав прежние эмоции и образы, связанные с этими городами. Он мог творить точно так же, как делал это много лет назад.
Открытия не приходят по заказу: они озаряют человека тогда, когда он, как ему кажется, свободен от интенсивногоразмышления о предмете; эта свобода — непременное условие новых идей. Ситуационный контекст произнесения лучшей речи — состояние, в котором человек не думает о самой речи, но подготовил ее долгими поисками и наблюдениями; он не думает о том, как говорит в эту минуту, и это позволяет ему говорить превосходно.
Важным атрибутом ситуационного контекста, произвольно создаваемым нами, является внешний облик. Он влияет не только на восприятие человека («По одежке встречают...»), но и на его реальные речевые возможности, диктуемые психологическим статусом, который находит корреляцию во внешнем облике.
Л. Н. Толстой и М. Горький могли писать лишь в одежде простолюдинов, А. П. Чехов — только в парадном костюме. Случайно ли это? Одежда не только определяет внешний облик человека, но и оказывает существенное влияние на его психологический статус, на его духовную организованность. Старый изношенный костюм — сильнейший депривационный фактор; человек в такой одежде не сможет ставить положительных установок аудитории, внутренне ощущая ущербность своего облика, а в конечном счете — своей личности. С другой стороны, ребята с удивлением и восхищением смотрят на учительницу, не пользовавшуюся ранее популярностью: она сшила себе новое платье, соответствующее высшим стандартам современного дизайна; что-то новое видят ученики и в ее поведении. Еще не зная, что платье соответствует моде, ребята завороженно слушают его обладательницу: нечто необычное появилось в ее голосе, манерах, в общем речевом облике. Неделю назад она была аутизированной усталой женщиной, а сегодня — очевидный коммуникативный лидер, которому хочется следовать. |
