| Ситуационный контекст нередко возникает в результате
причинно-следственной контаминации: знакомый мотив и
улыбка становятся причиной изменений в речевом облиЛ
человека. Пешеход, тихо напевающий арию «Минера ИКГ
чувствует прилив грустно-взволнованного настроения с со
ответствующими атрибутами в общении. Свобода или усТалость, концентрированность на проблеме (эффект
денного» зачастую обязан именно ей) или рассеянности вни"
мания, положительный или отрицательный эмоциональный
фон, оптимистическая или пессимистическая установка
тот контекст, который играет важнейшую роль в любом деле"
в том числе в речевом поведении человека '
Итак, ситуационный контекст выстраивается по линиям «теперь - ожидание» и «теперь - воспоминание» обращен ным в разных направлениях от текущего момента эТус" серль, считающий память вторичным воскрешением пред" мета и явления, так говорит об этом: «...интуитивньГй ппит ожидания есть перевернутый интуитивный опыт воСПоми нания, ибо в последнем Теперь-интенции не предшеств^ процессу, но следуют за ним» Г55 С SQ1 к ^^едшествУЮт контекст объединением перви^й Гвто^чшГпГяти (Гуссерль) или представляй он память как «форму внутренне го чувства» (Кант), он становится атрибутом прошеТего м будущего в настоящем, и тем важнее он при организагши 1 чевого воздействия. Он не должен быть деформированее™ стал экзистенциально значимым для личностиГ- в.этом зя лог успешных межличностных отношений ' ВЭТОМза-
В стремлении к покаянию Иван Грозный содержал inv тов, которые должны были предъявлять ему всевозмо^
обвинения, собирать и сообщать порочащие его слухи. Бес-сознательно способствуя таким преамбулам покаяния, царь на самом деле распалял собственный гнев, и говорить с ним было невозможно, пока он пребывал в яростной депрессии. В. Костылев пишет:
Иван молча внимал им, силясь подавить в себе гнев и бешенство; иногда это ему удавалось, а иногда он схватывал свой посох и принимался неистово колотить шутов. Выгнав их вон из своих покоев, он с торжествующим видом шагал по своим дворцовым палатам. Если же, перенеся шутовские обиды, он с миром отпускал шутов, тогда целый день ходил мрачный, не-удовлетворенный. ..
(Костылев В. И. Иван Грозный. — Харьков, 1995. — С. 214.)
Это последнее состояние (а в роли шута человек нередко выступает сам, «забавляя» себя реактивными размышления¬ми о бренности сущего) и становилось естественным фоном последующего поведения, делая всякое общение бессмысленным.
Ситуционный контекст в меньшей мере, чем остальные, влияет на выбор слов в речевом потоке (ономасиология), одна¬ко он с большей очевидностью предсказывает конкретное значение, выбранное говорящим из бесконечной палитры всех тех обобщений, что всегда присущи слову (семасиология).
В 1980-е годы родителем на собрании была сделана запись в тетради: «Приобрести на физкультуру красовки». Теперь ошибка почти исключена: с изменением ситуации меняется речевое ассоциирование; мечта о красивой вещи для ребенка сменилась естественной атрибутикой кросса: традиционность употребления, обыденность казавшегося ранее необычайно новым предмета изменили отношение к нему, а значит, и функционирование названия. Анекдоты, теряющие ситуационную актуальность, становятся не только «бородатыми», но и просто непонятными, лишенными возможности реализовать коммуникативное намерение — вызвать смех. «А это о ком?» — спрашивает отца сын, увидев афишу фильма «Чапаев». «Чапаев, Василий Иванович...»
ет отец. «Это что, — перебивает отпрыск, — комедия или клипаки?» Время изменило контекст, социально-психологический ореол семантики; «Василий Иванович» — персонаж полузабытых анекдотов и пошловатых скетчей, но не герой повести и фильма. Он в одном ряду с Вовочкой, армянским радио, Рабиновичем и поручиком Ржевским; но и этот контекст не постоянный. Словосочетание «государственная дума» в 80-е годы было устаревшим, но через десятилетие историзм превратился в неологизм с соответствующим ореолом восприятия и возвращением терминологического смысла. |
