| Ошибки такого рода принято называть логическими; нарушенные морфология и синтаксис приводят к искажению или исключению ясности фразы как результату отсутствия грамматической правильности, точности, логичности.
Ясность — важнейшее коммуникативное качество речи, но ее нарушения, связанные с неточным и неполным пониманием, потенцированы в каждом речевом акте. Невозможно быть уверенным, что у собеседников одно слово вызывает
одинаковые ассоциации, что они идентично представляют себе то, что воплощено в конкретном высказывании. Ясность всегда связывалась со сложнейшей психолингвистической и философской категорией, известной как «невыразимое», «муки слова», невозможность эквивалентного самовыражения и самовоплощения в высказывании, деформации при понимании. Рассмотрим подход к этой категории в со¬временной лингвистической науке.
Сущность языка — в обобщении; предметов и явлений гораздо больше, чем слов, обозначающих их. Но даже на один предмет каждый смотрит по-своему: в разнообразии контекстов — настроения, самочувствия, отношения и т. д. Языковые знаки не могут быть столь же индивидуальными, как многообразие предметов в их восприятии каждым человеком. Значение у объекта одно, но смысл, т. е. способ называния, перевода в языковые знаки {«Ленинград» — «Питер» — «Град Петров» — «Северная Пальмира»), всецело индивидуален и зависит от конкретного человека. А это значит, что одно слово может «распадаться» у множества воспринимающих, образуя у каждого индивидуальный и неповторимый спектр ассоциаций. Если они максимально схожи с теми, которые были у говорящего, значит, речь усвоена, понимание состоялось. Если же новые ассоциации являются продолжением того, что говорящий стремился передать, причем продолжением творческим, то имел место подлинный духовный контакт, когда «мысль изреченная» и мысль воспринятая образовали единство, из которого возник новый, но всецело обязанный прежнему мыслительный акт. Вот как об этом пишет П. Валери:
Понимание заключается в более или менее быстрой замене данной системы созвучий, длительностей и знаков чем-то совершенно иным, что, в сущности, означает некое внутреннее изменение или же перестройку того, к кому мы обращались... Отсюда явствует, что качество высказывания, единственной целью которого является понимание, явно определяется легкостью, с какой речевые средства, его составляющие, преобразуются в нечто совсем иное, а язык — сперва в не-язык, аза-
тем, если мы того пожелаем, — в форму речи, отличную от
формы исходной.
(Валери*П. Об искусстве. — М., 1993.— С. 234.)
Иными словами, понимание — умение посмотреть на предмет «другими глазами»; говорящий и слушающий пребывают в некоем неразрывном единстве, а после этого усвоенное воспроизводится в новом качестве, но именно в том, которого ждал говорящий, иначе понимания не было как такового.
Цель говорящего (учителя) — воздействие на каждую личность, цель слушающего (ученика) — понять, что обращаются именно к нему, открывая в нем то, что ему в самом себе неизвестно. Д. Н. Овсянико-Куликовский подчеркивает: «Сущность и цель всякого искусства мы сводим к постижению — путем образного и лирического творчества — жизни и духа человеческого, постижению безусловно необходимому для того, чтобы между людьми устанавливались и крепли узы взаимного понимания и сочувствия». Постижение мира — пересоздание — восприятие (понимание). Два первых аспекта — деятельность оратора, пересоздающего мир в системе собственных языковых координат. Во втором встречаются участники общения; третий аспект принадлежит безраздельно слушателю.
Анализируя лирику А. А. Фета, Ю. И. Айхенвальд главным в ней считает «муки слова» — поиск таких средств выражения мысли, которые идеально переносили бы ее в другое «я», в другое сознание. Фет страдает от неудовлетворенности словами, их приблизительности, их контурности: ОНИ ДЛЯ него материальны и тяжрлы; «людские так грубы слова» и никогда не соответствуют «неизреченным глаголам» духа, которые в минуту вдохновенья зарождаются в священной тишине. Слова только приблизительны. О, если бы можно было отвергнуть их неискусное посредничество! О, если б без слова сказаться душой было можно!.. Ведь стихотворение — молитва, а смысл молитвы — в том, что она коротка: ей больше одного слова не нужно, и в одно слово необходимо сосредоточить ее пафос, ее глубокую душу. Вся трудность — в том,
чтобы его, единственное, найти; оно и будет слово мировой загадки.
(Айхенвальд Ю. И. Силуэты русских писателей. —
М., 1994.— С. 165.)
Преобразуясь в слово, мысль унифицируется, теряя многие из тех оттенков значения, коннотаций и индивидуальных смыслов, которые подразумевал говорящий. Слово обобщает, делает предмет общим достоянием; но сам процесс образования знака исключает глубинные смыслы сказанного, индивидуальные контексты превращая в приблизительную всеобщность знаковых формул. Мысль стала доступнее, но и примитивнее. Само высказывание, оформляясь словесно, неизбежно символизируется, и выражение всех коннотаций, окружающих предмет и событие, совершенно невозможно. Бесчисленное количество «я»-мыслей ограничиваются определенным количеством слов, а возникающие ассоциативные ореолы и вееры далеко не эквивалентно преобразуются в сознании воспринимающего. Однажды произнесенное или написанное слово хранит в себе не только потенциальные и актуальные смыслы, но и личностную окрашенность со стороны говорящего (пишущего). |
