| Одежда потому и выбирается конкретным человеком, «идет» или «не идет» ему, что точно отражает, а в конечном счете — формирует его психологический облик. «Новый русский» становится при галстуке аристократичным, удивляясь самому себе; изменился лексикон, решительно поменяласьстилистика речи, более того — он обнаруживает стремление к правильному и колоритному литературному слогу, отрицая разговоры о «трех штуках баксов на растаможенную тачку», ранее казавшиеся ему незаменимыми. «Если хочешь стать красивым, поступи в гусары» — совет Козьмы Пруткова со-держит непременную для иронии глубинную истину: если ментик оказывается на плечах тоскливого брюзги, то поведение его неузнаваемо изменится. «Фрачные дни» в театральных студиях формируют речевую культуру, соответствующую облику обладателя фрака и «бабочки». Кстати, встречи «без галстука» имеют также не только метафорическую атрибутику, способствуя естественности мысли и речи.
Внешний облик едва ли не в первую очередь определяет ситуационный контекст нашей речевой деятельности. В книге «Психология юношеского возраста» И. С. Кон говорит о молодежной моде не только как о средстве самовыражения, но и как о способе коммуникации, идентификации: «Одежда и весь внешний облик человека есть не что иное, как способ коммуникации, посредством которого человек ин-формирует окружающих людей о своем статусе, уровне притязаний, вкусах и т. д.» [80. С. 105]. Но можно не только «читать» человека по внешнему виду, способствуя этим точности «попадания в цель» в процессе общения, но и значительно из-менять характеристики собственной речевой личности, достигая подлинного облика принимаемой на себя социально-психологической роли. Эта роль меняет манеру речи и даже её содержание; а важнейшим атрибутом такой роли является внешний облик, в том числе манера одеваться.
Нередко преодолением таких речевых недостатков, как невнятная торопливая речь (возникает у взрослого из опасения быть перебитым), шепелявость и деформированный тембр, человек обязан точно найденному психологическому облику, выбранной модели одежды и поведения, становящейся атрибутом речи. «Язык, — пишет Г. Г. Гадамер, — неизбежно отсылает за пределы себя самого, указывая на границы языковой формы выражения. Язык не тождествен тому, что
на нем сказано, не совпадает с тем, что обрело в нем слово» [40. С. 65]. И каждый воспринимает обращенное к нему слово в непременном ситуационном контексте, а новые зрительные впечатления оказывают внушающее воздействие.
Мастерство речевого взаимодействия нередко определяется взглядом, позволяющим как прочитать психологический облик человека, так и точно воздействовать на него, вплоть до внушения. В. М. Бехтерев, старательно обходящий вопрос о зрительном гипнотизировании, все же подчеркивает: «...внушение сводится к непосредственному прививанию тех или иных психических состояний от одного лица к другому, прививанию, происходящему без участия воли воспринимающего лица» [14. С. 100]. В. Горелов и И. Енгалычев объясняют взрыв шоу-индустрии на Западе и в России поиском наименьших энергетических затрат на процесс общения сцены и зала, актера и зрителя, когда не требуется перекодирования информации на какой-либо язык, в какую-либо другую систему. Экономия энергии восприятия — это акцентирование зрительных впечатлений, как на эстраде, так и в обучении. В школе это приемы словесной наглядности, описания, визуализации. |
