| Контекст подчиняет себе значение слова, словосочетания, предложения, рассмотренного по отдельности. Некогда часто употреблялась конструкция «свалка истории». И. Ильф и Е. Петров употребляют выражение в значении «музей» в ироническом ключе. Слова/?ьшо/с и базар являются идеографическими синонимами, но в сочетании «цивилизованный рынок» заменить одно слово на другое без возникновения комического пафоса невозможно.
«Ялечу!» — сказал... Кто может это сказать? Например, облако — и тогда инфинитивом будет «летать». А может и медсестра — тогда инфинитивом окажется «лечить». Так меняется слово в зависимости от контекста.
К. А. Коровин в рассказе «Этот самый Пушкин» излагает ситуацию, в которой собеседник в силу совершенно особых устремлений, знаний и установок не в состоянии понять сущность предмета, ускользающего за неверно истолковываемым лингвистическим контекстом. Художник вспоминает диалог
с мастером, писавшим декорации к опере «Руслан и Людмила» и так рассуждавшим о Пушкине, который «у Страшного монастыря». Памятник и поэт — едино для маляра.
— А ты знаешь, что он написал? Ну хоть одну песню.
— А как же, — ответил Василий. - Нас училка в деревне всех
выучила:
Прибежали в избу дети,
Второпях зовут отца:
«Тятя! Тятя! Наши сети
Притащили мертвеца». Эх, ловко это она научила. Под ее все теперь у нас, парни, Девки, кадриль танцуют. - «И в распухнувшее тело раки черные впились...» Ловко каково! А вот отчего он без шапки стоит, знаете ли? - вдруг спросил меня Василий и, смотря на меня, прищурил хитро один глаз.
— Нет, не знаю, — удивился я. - Отчего?
— А вот потому и голову наклонил, и без шапки, значит, снял, и говорит, значит: «Прости, говорит, меня, народ православный...».
— Что ты, Василий. Кто это тебе сказал?
— Чего сказал... Там написано, на памятнике сбоку.
— Да что ты, Василий, где? Там это не написано...
— Нет, написано. Слух пройдет по всему народу, вот что. А ты уж смекай, как знаешь.
Двадцать лет со мной работал Василий Белов. Он был колорист, маляр. Я ценил его. Он составлял цвета по моим эскизам и готовил краски. Любил поговорить. Но ничего с ним не поделаешь: на все у него был свой взгляд. Особенный, уверенный. После февраля 1917 года Василий Белов пришел ко мне и сказал:
— Вот теперя нашему Пушкину шапку наденут...
— А почему? - спросил я.
— Полно шапку ломать... Теперь слобода всем вышла...
(Коровин К. А. Этот самый Пушкин Легенда о счастье:
Проза и стихи русских художников. -
М.,1987. —С.165—166.)
Речевая погрешность, препятствующая осуществлению лингвистического контекста, — двусмысленность. Она мо¬жет оказаться искрометной шуткой, но может произойти обратное.
В контексте двусмысленности великое превращается в пошлое, а яркая метафора становится абсурдом. Многочис-ленные споры, небезобидные пародии, язвительные на-смешки имеют в двусмысленности свои истоки. Подмосковная учительница, безмерно талантливая и любимая ребятами, называет деталь балетного костюма — пачка — и удивленно слышит разительный смех. Увы, ей неизвестен омонимичный жаргонизм, обозначающий то же, что «бубен», «рыло», «фейс», «витрина», «фотография» — ряд можно продолжать. Но у каждого из этих приблатненных слов — свои оттенки смыслового спектра. «Лицо», «лик», «физиономия» — в любом случае слово предполагает собственный контекст, словно предугадывает его. «Всякое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны», — пишет О. Э. Мандельштам. Эти разные стороны, образующие потенциальный лингвистический контекст, должны быть хорошо нам известны, ведь веселиться вместе с классом над собственной оплошностью способен далеко не каждый! Любить иных — тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин, —
пишет Пастернак. Но поставьте перед последним процитированным словом союз «и», слова «даже», «хоть и», — содержание меняется почти на противоположное. Слово обнаружило гамму своих значений и не всегда будет восприниматься именно в том, которое мы имеем в виду.
В тексте Ф. Кривина прекрасно обнаруживается сущность лингвистического контекста и его влияния на слово.
...Самое прекрасное слово может приобрести ужасающий смысл, поскольку настоящий его смысл определяется смыслом всего предложения. И даже смыслом нескольких предложений. Вот одно из таких слов в контексте:
— То, что муж Анны Михайловны — алкоголик, распутник, хулиган и дурак, что он истязает жену и живет на ее иждивении, что он тупое, невежественное, ленивое и грязное существо, — все это еще не самое страшное. Самое страшное — что он однолюб. ... Слабый синоним прекрасному лишь тогда, когда речь идет о прекрасном слабом поле. Но в большинстве случаев
слабый и прекрасный — враги. Или, как их принято называть, антонимы (прекрасные стихи — слабые стихи). Но жизнь слов сложнее, чем кажется на первый взгляд, и синоним может оказаться антонимом. Допустим, синоним слова «профессия» — «ремесло». А профессионал и ремесленник?
(КривйнФ. Хвост павлина.— Ужгород, 1988.— С. 581.)
На уровне фразы и сверхфразовой структуры необходимо единство лингвистического контекста. А его не будет, если текст изобилует случаями энантиосемии. Прослушать пере-дачу можно ее слушая, а можно — наоборот, так и не услышав. «Жертвы наших солдат оказались бессмысленными», — констатирует П. Шеремет 21 августа 1999 года. В любом случае это плохо, но солдаты чем-то пожертвовали — или кто-то пожертвовал самими солдатами? Ответ — в том лингвистическом контексте, в который включаются слова и фразы.
Важна точность контекста — ведь, услышав важную житейскую проблему в начале урока, учащиеся в контексте первых фраз учителя будут воспринимать все остальное. Иными словами, никак не воспринимать. Лингвистический контекст важен при формировании самых простых речевых структур. Слово «гениальный» не допускает рядом слова «талант», по-скольку содержит его смысл в себе, и образуется явление речевой избыточности; слово «свершения», напоминающее о высокой атрибутике подвига и вызывающее литературные ассоциации, требует стилистически возвышенного контекста: не скажешь «свершения бандитов». Конечно, лишь если бандитов принято называть бандитами, а не героями... |
