| Как объяснить итальянцу значение русского слова «блин», даже когда еще сами русские слыхом не слыхивали о его употреблении в речи мадам Брошкиной? Ситуация, воссозданная Н. Тэффи, доказывает, что если говорить правильно, точно, конкретно, но не пытаться учитывать опыт собеседника, то вместо понимания лишь усилится отчуждение. Дело в том, что наряду с перечисленными качествами речь, чтобы оказаться усвоенной, должна быть ситуативно уместной. Если нарушается какое-либо качество речи, — понимание может оказаться «с точностью до наоборот», т. е. сформировать у собеседника такие ассоциации (они для него определят весь смысл сказанного), каких менее всего ждал говорящий.
Мы замолчали и чувствовали, как между нами и милыми итальянцами, полчаса назад восторгавшимися нашей роди¬ной, легла глубокая темная пропасть взаимного недоверия и непонимания. Они переглянулись, перешепнулись. Жутко стало.
— Знаете что, господа, нехорошо у нас как-то насчет блинов выходит. Они нас за каких-то вралей считают.
Положение было не из приятных.
Но между нами был человек основательный, серьезный—учитель математики.
Он посмотрел строго на нас, строго на итальянцев и сказал отчетливо и внятно:
— Сейчас я возьму на себя честь объяснить вам, что такое
блин. Для получения этого последнего берется окружность в
три вершка в диаметре. Пи-эр квадрат заполняется массой из
муки с молоком и дрожжами. Затем все это сооружение подвергается медленному действию огня, отделенного от него
железной средой. Чтобы сделать влияние огня на пи-эр квадрат менее интенсивным, железная среда покрывается олеиновыми и стеариновыми кислотами, то есть так называемым
маслом. Полученная путем нагревания компактная тягуче-упругая смесь вводится затем через пищевод в организм
человека, что в большом количестве вредно.
Учитель замолчал и окинул всех торжествующим взглядом. Итальянцы пошептались и спросили робко:
— Ас какою целью вы все это делаете?
Учитель вскинул брови, удивляясь вопросу, и ответил строго:
— Чтобы весело было!
(Тэффи Н. Блины Ностальгия: Рассказы. Воспоминания. —
Л., 1989.— С. 85.)
Таким образом, стремление рассказать о предмете как можно полнее и точнее, но тем языком, который не соответствует ситуации, разделил русских и итальянцев, уже начавших пони-мать друг друга. Значит, недостатком речи может оказаться ее искусственность, возникающая, когда один из говорящих «узурпирует» смысловое поле беседы, говорит языком, который наиболее близок ему и который не принимается остальными. Конечно, слушателей интересовал не химический состав блинов, не кислоты в составе масел, а собственно русские блины. Как интересовали бы они нашего соотечественника, пришедшего на масленичные потехи. Он ведь не будет допытываться о химической структуре блинов... А если будет, — ему окажется не до потех, и не потому, что блины плохи: просто цель таких расспросов другая. Все имеет право на существование, но должно быть уместным, чтобы не оказаться глупым.
По мнению К. С. Станиславского, «хорошие слова приходят не тогда, когда во что бы то ни стало хочешь их сказать, а
тогда, когда о них не думаешь, когда они становятся нужными» [144. С. 123]. Иначе говоря, «хорошие слова» — интегрированные потенциальными текстами их органические элементы, не расторжимые с контекстом и необходимостью в них.
Слово, конвенционально принятое целой нацией, столь отдалено от своего предмета (категории), что познание мира посредством его всякий раз приходится уточнять, сравнивать, обобщать среди других понятий; наконец, апеллировать к тому, что слушающему уже знакомо, делая этот эмпирический факт своего рода «якорем» возникающего потом образного представления. Задача всякого познания, поставленная еще Кантом, — сократить расстояние между предметом и представлением о нем.
П. А. Флоренский обращает внимание на соединенность мысли и воплощающего (совершающего) ее слова с внутренним миром человека, с его состоянием, ассоциативным ми-ром, апперцепируемыми им фактами бытия: «...семема слова непрестанно колышется, дышит, переливает всеми цветами, и, не имея никакого самостоятельного значения, уединенно от этой моей речи, вот сейчас и здесь, во всем контексте жизненного опыта, говоримой, и притом в данном месте этой речи. Скажи это самое слово кто-нибудь другой, да и я сам, в другом контексте — и семема его будет иная; мало того, более тонкие его слои изменятся даже при дословном повторении той же самой речи тем же самым лицом» [153. Т. 2. С. 236]. Взаимосвязь слова с контекстом ситуации и индивидуальностью говорящего — именно то, что создает неповторимость слова, что разрушает его всеобщность, а значит, приближает и возможность исчерпывающего понимания. Приведем пример экстралингвистического контекста как фактора формирования семемы (комплекса смыслов) слова. |
