| И. Андроников с восхищением пишет о речевой манере Остужева, который в своей медленной речи отчетливо про-износил каждое слово, делая многозначительные паузы.Он любит паузы. Они заполнены мыслями, воспоминаниями, соображением, как лучше передать в словах то, что стоит пе¬ред его мысленным взором. Пожалуй, паузы в рассказах Остужева не менее значительны, чем слова. И это понятно: он знает цену молчанию. И он никуда не торопится.
(Андроников И. Л. Собр. соч.: В 3 т. — М., 1981.-Т. 2. -С.126—127.)
Паузы на уроке способствуют запоминанию материала, а различная интонировка — смене рецепционных характеристик, разнообразящих восприятие, помогающих сопереживать, рисовать мысленную картину. Именно таким внутренним рисованием заполняются паузы учителя в сознании учеников, а они способствуют наилучшему усвоению и творческому преобразованию материала.
Нередко сам текст формирует интонацию, с которой он читается. Достаточно прочитать уже первые строки стихотворения К. Симонова «Родина»:
Касаясь трех великих океанов, Она лежит, раскинув города, — чтобы услышать рокот громадной страны, омываемой тремя океанами, непобедимой и гордой. «Великих», «океанов», «раскинув» — семантика такова, что стихотворение невозможно читать наспех, торопливо. Интонировка, т. е. паралингвистичесющ контекст, обусловливается здесь контекстом лингвистическим —характеристиками самого текста. Широкий, вольный, раздольный строй стихотворения при его прочтении обусловлен пафосом — эмоциональной техникой организации речи. П. С. Пороховщиков, подчеркивая необходимость визуализации в речи судебного оратора, призывает нас учиться на ошибках:
Прочтите следующие слова, подумайте минуту и повторите их вслух: «Любовь не только верит, любовь верит слепо; любовь будет обманывать себя, когда уже верить нельзя...» А теперь догадайтесь, как были произнесены эти слова защитником. Угадать нельзя, и я скажу вам: громовым голосом. Обвинитель напомнил присяжным последние слова раненого юноши: «Что я ему сделал? За что он меня убил?» Он сказал это скорого-
воркой. Надо было сказать так, чтобы присяжные слышали умирающего. (Сергеич П. (Пороховщиков П. С). Искусство речи на суде. -
М., 1988.-С. 44—45.)
А каков строй нашей речи?
Вот историк торопливо и как бы между прочим рассказывает о Куликовской битве, словесник правило правописания безударных гласных в корне декламирует, как героическую поэму, не позаботившись изменить текст учебника. Преподаватель физического воспитания утомленным голосом командует: «Бегом марш!» Во всех этих случаях коммуникативное намерение учителя выполнено не будет. Куликовская битва не покажется этапным событием истории, урок русского языка станет лишь объектом пародий, а бегущие почувствуют смертельное нежелание заниматься физкультурой. Аудитория формируется общением с ней, и немалую роль в этом формировании играет паралингвистика. Можно волшебное слово произнести так, что оно станет своей противоположностью, а можно выговор провинившемуся сделать так, что за уверенностью, четкостью и предельной корректностью он поймет то, чего не сказала бы ни угроза, ни заискивающе-виноватая интонация: вы действительно озабочены его поступком.
Паралингвистика нашей речи — это и ее дикционные характеристики. Юный герой В. Крапивина, переехав в новый город, не может понять, что хочет сказать водитель троллейбуса, выкрикивая: «Дрынка!», и почему многие отходят от машины. Подчиняясь закону экономии речевых усилий, в данном случае неоправданно, не заботясь о дикции, водитель выкрикивает нечто непонятное для нового жителя. |
