| Экстралингвистика дает информацию о человеке, которую может скрыть слово. Развязная походка, нагловатый прищур глаз, патологическое пристрастие к жаргонизмам — и беззаветная любовь к родителям, готовность на все ради добра. Совместимо ли?! А ведь это один человек. Но первые характеристики он обнаружил в компании сверстников, когда не был собой, а «казался», и довольно неумело: движения рук утрировались, глаза прищуривал усилием воли, во время приблатненных тирад постоянно оглядывался. Вторые характеристики — в индивидуальном общении. Собеседнику: «Прикинь Он конкретно его крутанул на две штуки. Не мигай, баксов». Но едва друзья отошли, мальчишка съежился, нахохлился и с виноватой запинкой пытался ответить женщине, как пройти в театр. И руки из карманов вынул: людям легче говорить без голоса, чем без жестов! Женщина оказалась настойчивой (она психолог), более настойчивой, чем «кодла», и подросток, разговорившись, протянул: «А как быть, если мы все так?!» Так давайте не обманываться: мимика и явно неудобная маска — разные показатели, личностно присущая жестикуляция и попытка «казаться» — принципиально разные вещи.
Не допускайте «толпы», рассадите слушателей за разные столы, чтобы не было агонистических взаимоотношений «как все». Исчезнет показное, и тогда паралингвистика скажет о личности все. Но надо быть готовыми и к тому, что для большинства это «все» — панический страх перед миром, стремление «найти своего» и спрятать голову в песок. Что противопоставим?
Уже входя в класс, учитель начинает общаться. Еще не сказав слова, обнаруживает отношение учащихся к себе. Насколько правильно организована сама аудитория: знакома ли она, где располагается место педагога, проветрено ли помещение — все это важные экстралингвистические факторы речи.
Как жесты и мимика без слов, так слова без экстралингвистики не приведут к оптимальному и желанному для обоих собеседников общению. Разговаривая с любой аудиторией, добиваясьее реагирующего внимания, говорящий следит за своими жестами, за положением по отношению к слушающим, и всякий дискомфорт преодолевает, изменяя эти факторы. Нахождение сзади стола или кафедры, сжимание рук замком, опускание глаз — боязнь аудитории и отсутствие желания с ней общаться. Есть нечто, чего говорящий явно стесняется, и аудитория это заметит.
Вежливая улыбка при рассказе о страшных или неприятных вещах становится издевательски-злорадной и неадекватной предмету речи, равно как нельзя рассказывать сатирическую историю с озабоченным видом. Мы это знаем, но нередко забываем в классе. Давайте вспомним тех из коллег
или учивших нас педагогов, кто ведет урок в непреходящем состоянии нервного стресса. Вспомнили? Теперь представим себе, что смотрим на них сквозь звуконепроницаемое стекло: видно, но не слышно. Представили? Может ли впечатление оказаться положительным?
Вот учитель с недовольным видом произносит слова приветствия, равнодушно начинает вещать словно записанное на бумажке, восторженно завершает урок и прощается с классом. Полюбит ли класс этого учителя? Захочет ли его слушать? Обратим внимание на его жесты. Он положил, словно уронил, журнал; раскрыл его так, что листы зловеще заскрежетали; рука водит по странице в поисках вызываемого ученика. Учитель недвусмысленно при помощи специфического жеста дает понять, чтобы класс замолк, слушая товарища, — установки на какую-либо деятельность, в том числе слушание, ребята не получают. Но реальный диалог с классом невозможно прекратить, сколь бы ошибочным ни был он: любой урок, любая лекция диалогичны. «Только говорить» и «только слушать» невозможно: реакция, пусть скрытая, непременно произойдет. |
