| Э. Бенвенист утверждает, что для настоящего понимания необходимо «вводить себя» в другого, но это немаловажная трудность эрудированных учителей и лекторов: они предпочитают вводить самого слушателя в предмет, в некоторых случаях — в свое знание о нем, что может оказаться психологически немотивированным. Специалисту кажется, что, попробуй он разъяснять проблему, как начнет говорить примитивные вещи, давно знакомые аудитории. Для нее же нет ничего более страшного, чем лектор, ведущий «стрельбу» непонятными ей категориями. Издевается? Заподозрил в снобизме? Пытается самоутвердиться? Эти вопросы не придуманы, а услышаны. Обычным итогом таких поисков является стрессовое состояние аудитории, а также невозможность оратора и педагога быть понятым. Почувствовать «другого» в себе самом — это и возможность до начала общения «по-смотреть» на материал «глазами» слушателя, чтобы в момент коммуникации «мысль изреченная» не оказалась ложью.
А. А. Потебня справедливо сравнивал мысль человека со свечой, которая может гореть только собственным пламенем, каким бы способом ее ни зажигали. Человек не может инъецировать свое сознание другому, а может лишь активизировать работу его собственного, — в этом смысл общения и ясности речи вообще.
Проблема «своего огня», соответствия воспринятого сказанному, и есть «муки слова»; чем сильнее, образнее, точнее мысль будет произнесена, тем больше возможность межличностного и гиперличностного контакта, поиски которого осуществляются в риторике и психолингвистике.
Восприятие слова различно, и зависит оно от индивидуального опыта (точка зрения И. А. Бодуэна де Куртенэ), от исторического и внеисторического контекста (работы Ю. Б. Борева), от изначальной установки собеседников (Ф. де Соссюр).
Гегель пытается найти факторы наиболее полного взаимопонимания. Во-первых, это определяет его учение о па-фосе, который «затрагивает струну, находящую отклик в каждом человеческом сердце» {Гегель. Эстетика: В 4 т. — М.: Искусство, 1968. — Т. 1. — С. 241). Во-вторых, это внимание к ситуации «вочеловечивания» объективного мира: произведение изображает мир как «определенное состояние, особенную ситуацию, как характер, событие, действие...» (Там же. — С. 255). В-третьих, Гегель приходит к определению искусства как диалога с воспринимающим, что само по себе ново, хоть и принимает у Гегеля несколько абстрактный характер толкования.
Гегель приходит к выводу, что первым и важнейшим условием взаимопонимания говорящего и слушающего является увлеченность первого, его взволнованность и откровенность при передаче мысли. Так, уже к началу XIX века решила
подойти к проблеме «мук слова» философия, которой имманентны многие психолингвистические категории. Собственно лингвистическая постановка вопроса о «муках слова», о соответствии мысли и знака, складывается в трудах В. Гумбольдта, Ф. де Соссюра, А. А. Потебни, Д. Н. Овсянико-Куликовского, А. Г. Горнфельда, П. А. Флоренского, Р. О. Якобсона, М. М. Бахтина, А. Ф. Лосева.
Шеллинг, считающий условием бытия субъекта его возможность восприниматься «другими интеллигенциями, вне этого субъекта находящимися», возвещает устами Дж. Бруно: «Трудно смертными словами выразить природу вечного саму по себе и для самой себя, т. к. язык взят из отражений и создан рассудком» [164]. По примеру античных риторов многие свои мысли Шеллинг организует как беседу Бруно и Луциана, сообщая ей актуальные для своего времени проблемы выразимости мысли в слове. Считая мир застывшим словом, Шеллинг называет языком всякое искусство, и этим близок лингвофилософии XX столетия. Речь для философа — «голос внутренней души», в отличие от других знаковых систем. Саму знаковую природу языка Шеллинг готов отрицать, ибо для него язык — «орган, который бы служил для выражения внутренних мыслей и движений души». Выражение языка в разумной личности — познавательный акт, и он, по мнению философа, служит подлинной реализацией человеческой речи. И все же некоторые аспекты знаковости языка признаются философом: так, знаковая природа изобразительного искусства конкретна, знак языка — явление абстрактное. |
