| А. К. Толстой ищет возможность сказаться «без слова», «душой», С. Я. Надсон говорит о более широком: «Нет на свете мук сильнее муки слова». «Усилить бой бестрепетных сердец» — таково, по словам Фета, назначение певца. Бетховен — герой «Шестой ночи» В. Ф. Одоевского — восклицает: «От самых юных лет я увидал бездну, разделяющую мысль от выражения. Увы, никогда я не мог выразить души своей...» Не менее тяжела и драматична для человека мысль о том, что он,даже вдохновенный, открывший для своих чувств самые точные и дотоле неведомые слова, не донесет их до слушателя: языковая картина мира собеседников различна, единое слово понимают они по-разному, воспринимают под разными углами зрения.
«Муки слова» в художественной, да и просто в коммуникации, — это еще и муки мысли, не находящей идентичного словесного кода и восприятия. Преодолению этой разно-мерности способствует система риторических приемов, в том числе невербальных.
«Сказаться душой...» Проблема филологии XIX и XX веков, не нашедшая разрешения. Согласно мнению большинства исследователей, разделяемому здесь, абсолютное само¬выражение невозможно. Э. Сепир, однако, выдвигает и доказывает парадоксальную точку зрения, согласно которой «говорящему хватает средств для выражения того, что ему требуется выразить... Язык всегда готов или быстро может быть подготовлен к выражению индивидуальности...» [136. С. 202—203]. Сепир объясняет это тысячами индивидуальных интуиции (ассоциаций), заложенных в языке в процессе его становления. Это так, но нет гарантии, что именно эта, а не другая интуиция ассоциируется в конкретную минуту с конкретным словом.
«Сказаться душой...» Это скорее проблема практической риторики, нежели объективной лингвистики. Можно пере-дать вневербально лишь некоторую информацию. Так Тургенев отвечает Гюго: «!» в ответ на его «?» по поводу только что написанного романа. Л. Толстой, когда приходилось письменно изъясняться с супругой, нередко писал лишь первую букву слова: она понимала все. Но это не что иное, как изменение знаковой системы для передачи наиболее не¬обходимой и простой информации, столь же лапидарное высказывание, как сигнал автомобиля, предупреждающий об опасности. При наличии самых различных знаковых систем (азбука Морзе, флажковые и цветовые сигналы и др.) слово с
наибольшей полнотой выражает информацию и состояние говорящего.
Слово обобщает, типизирует, но оно же индивидуализирует. Этому служит контекст, организующий лексику, синтаксис, иногда и фонетику так, что каждое слово обретает в тексте внутренний смысл, ассоциативные светотени, расширяющиеся от семиотического (обобщенного) к герменевтическому (включающему в себя слушателя) моменту. Слово-знак становится словом-образом, и его смысл сгущается — процесс, замеченный А. А. Потебней. Содержание растет, понимание близится, смысл конкретизируется. Но поскольку «внутренняя форма слова» есть понятие сугубо индивидуальное («она показывает, как представляется человеку его собственная мысль»), то и рост содержания, его образное сгущение сугубо индивидуально и едва ли предсказуемо для отдельной личности.
А. А. Потебня подчеркивает: «Образ каждый раз, когда воспринимается и оживляется понимающим, говорит ему нечто иное и большее, чем то, что в нем непосредственно заключено» [126. С. 168]. Это «увеличение» — собственно сосредоточение «невыразимого». Языковой образ соединяется с его интерпретацией — поиски канала между ними заданы самим феноменом «внутренней формы слова», составляющим сущность теории Потебни. |
