| Свифта осуждали за нигилистическое отношение к наукам. Действительно, его сарказм, его нападки на Королевское общест-во (Академию наук Англии), которое он вывел в книге под именем Академии прожектеров Лагадо, достойны лучшего при-менения, ибо настоящие ученые никак не заслужили его унижительных характеристик. Однако запальчивость Свифта объясняется его недовольством тем, что ученые, занятые и увле-ченные чисто научными проблемами, не видели более важных, по его мнению, проблем социальных. Философы свои политические сочинения посвящали оправданию существующего порядка ве¬щей, ученые не заботились о том, какое применение найдут их научные открытия. Король-великан в книге Свифта говорит, что «ничто не доставляет ему такой радости, как открытия в области искусства и природы», однако он не хочет изобретений, назначе¬ние которых увеличивать убойную и разрушительную силу ору¬дий войны и уничтожения.
Книга Свифта тенденциозна в высшей степени. В ней резко разграничены два полюса — положительный и отрицательный. К первому относятся гуингнмы (лошади), ко второму — иеху (вы-родившиеся люди).
Иеху — отвратительное племя грязных и злобных существ,
кивущих в стране лошадей. Это выродившиеся люди. Историче-ские прогнозы Свифта, как видим, безнадежны. Человечество деградирует, идет к гибели, вырождению. «Я наполнился мрач-ными мыслями при виде вырождения человечества за последнее , столетие»,— пишет Свифт. Он сравнивает римский сенат с совре¬менным парламентом. «Первый казался собранием героев и по-! лубогов, второй — сборищем разносчиков, карманных воришек, грабителей и буянов». Словом, человечество идет к своему концу, оно превратится в иеху.
Причины такой деградации рода людского — «общие болезни человечества»: внутренние распри общества (дворянство борет-ся «за власть, народ — за свободу, а король — за абсолютное господство»), войны между народами. Поводом их «является честолюбие монархов, которым все бывает мало земель или лю¬дей, находящихся под их властью; иногда—испорченность минист¬ров, вовлекающих своих государей в войну, чтобы заглушить и отвлечь недовольство подданных их дурным управлением» и т. д. Полную противоположность иеху и, следовательно, неразум¬ным, лживым, тщеславным, жестоким людям являют собой гуин¬гнмы (лошади). Они не отдалялись от природы, «все произведе¬ния которой совершенны», они не знали войн, у них нет королей и вообще каких-либо правителей, они не знают слов «власть, пра¬вительство, война, закон, наказание и тысячи подобных поня¬тий». «На языке гуингнмов совсем нет слов, обозначающих ложь и обман». У них нет понятия «мнение», ибо «мнение» есть сужде¬ние, которое возможно оспорить, а спорных суждений не могло быть в царстве разумных лошадей, они утверждали лишь то, что доподлинно знали, потому у них не было ни борьбы, ни войн, возникающих из-за противоположных мнений.
Французские просветители во времена Свифта прославляли разум, полагая, что он, разум, выведет человечество на путь бла¬годенствия и справедливости. Их английский собрат Свифт (а он был знаком и дружен с Вольтером) не разделял этой веры в разум, полагая, что «развращенный разум, пожалуй, хуже ка-кой угодно звериной тупости».
Французы только еще готовились совершить буржуазную ре¬волюцию, за которой, как полагали они, последует эра разума, счастья и добра. Англичане уже к тому времени совершили ее и вдоволь насмотрелись на «блага», ею принесенные. Их разоча¬рование в результатах буржуазной революции, в буржуазном прогрессе, в буржуазных нравах отразилось в мрачном пессимиз¬ме Свифта, который своей книгой намеревался «совершенство¬вать умы» или, говоря его словами, «предпринял нелепую затею реформировать породу иеху», но разуверился в возможности ис¬править мир и «навсегда распрощался с подобными химериче¬скими планами».
Аллегорический смысл притчи Свифта о лошадях (гуингнмах) достаточно ясен — писатель зовет к опрощению, к возврату на
лоно природы, к отказу от цивилизации. Через несколько десят-ков лет нападки на цивилизацию и призывы к опрощению, про-звучавшие в романе Свифта, обретут все качества разработанно¬го социального учения в сочинениях французского автора — Жан-Жака Руссо.
Два литературных жанра, возникшие еще во времена Ренес-санса, послужили Свифту образцом для создания его знамени-того романа, как послужили они образцом и Даниелю Дефо,— жанр путешествий и жанр утопий. «В юности я с огромным на-слаждением прочел немало путешествий, но... убедившись в несостоятельности, множества басен... проникся отвращением к такого рода чтению»,— сообщает в романе Гулливер. Признание делается, конечно, для того, чтобы убедить читателя в точности и правдивости своего собственного рассказа: уж если у других много всяких врак и небылиц, то у меня, дорогой читатель, все досконально, я терпеть не могу небылиц, как бы говорит автор пу¬тешествий и целые страницы посвящает всевозможным деловым подсчетам и расчетам, географическим справкам, указаниям на долготы и широты, насыщает описания географическими и кора¬бельными терминами, подчеркивая всюду непритязательную точность и правдивость описаний, что мы видели и в романе Дефо «Робинзон Крузо»1. Здесь этот прием используется для создания иллюзии правдоподобия явно фантастического вымысла.
«Ненасытное желание видеть чужие страны не давало мне покоя»,— говорит о себе Гулливер. Такое признание могли сде-лать тысячи отважных мореплавателей и первопроходцев со вре¬мен Васко да Гама, Христофора Колумба, Магеллана. Средне¬вековье уходило в прошлое. Люди отрешались от кропотливого домоводства, стародавнего уклада быта и устремлялись на поис¬ки незнаемых земель, неведомых островов и континентов, гибли или возвращались, переполненные впечатлениями. Европа откры¬вала мир.
Экзотические страны, экзотические народы, экзотические нравы, о которых рассказывали вернувшиеся путешественники, часто чудом уцелевшие, дивили читателей, возбуждая в них страсть к поискам новых земель, а литераторам и политическим мыслителям давали обильную пищу для социальных фантазий и утопий. Так возник побратим жанра путешествий — жанр утопий, началом которого послужила знаменитая книга Томаса Мора.
В XVI, XVII, XVIII вв. были созданы утопии Рабле «Телем-ская обитель» в романе «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Город солнца» Кампанеллы, «Путешествия» на луну и на солнце Си-рано де Бержерака, повести Вольтера и др. В этом же ряду — и книга Свифта, полная злого и убийственного сарказма.
Свифт — мастер иронического повествования. Все в его книге пронизано иронией. Если он говорит «величайший» и «всемогу¬щий», значит дело идет о ничтожном и бессильном, если упоми¬нается милосердие, то непременно имеется в виду очередная жес¬токость, если мудрость, то, по всей видимости, какая-нибудь нелепость.
Дети всей планеты, не постигая еще смысла свифтовских ино¬сказаний, с увлечением читают первые части романа, следя за странными, диковинными превращениями милого и доброго Гул¬ливера, то всесильно-великого среди крохотных лилипутов, то жалкого и ничтожного среди людей-великанов. Взрослые, пере¬читывая книгу, открывают в ней за гротескными образами и кар¬тинами злую и жестокую сатиру на все человечество, не сумев¬шее разумно построить свою жизнь, наполнив ее войнами, жес-токостями, предрассудками и нелепостями. |
