| Словообразовательная тавтология, основанная на амплифицировании (нагнетании, нанизывании одинаковых эле-ментов), в данном случае — однокоренных слов, очевидна в выражении студента: «В результате общения ребенок овладевает не только литературным языком, но и просторечной речью». А вот пример из рекламы, утверждающей, что компания «дарит в подарок к карандашам цветные фломастеры». Кстати, попытаемся произнести — получится, что карандаши вот-вот получат подарок! Герой рассказа В. Некрасова «Девятое мая» заявляет: «Яж обещал подарить тебе подарок...»
Вместе с тем тавтология нередко является средством стилистической активизации текста, формирования его повышенной экспрессивности. Тавтология — нагнетание одинаковых словоформ в фигурах градации, анафоры, эпифоры, повтора, хиазма, рефрена — служит определенной цели говорящего и пишущего, при помощи тавтологии подчас со-здаются яркие образы. А. Н. Островский в драме «Таланты и поклонники» приводит стихотворный текст-каламбур, созданный неизвестным актером; он основан на тавтологии:
Он счастлив, несчастный, Лишь счастьем твоим.
Невозможно отказать в превосходном видении возможностей русского языка автору современного песенного тек-ста:
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.
Общий стиль прекрасно соответствует миражной хрупкости центрального образа: «то ли девушка, а то ли виденье».
Тавтология использовалась литературой неизменно, привлекая внимание читателя (слушателя) и усиливая воз-действие текста, достаточно вспомнить переведенный С. Я. Маршаком «Дом, который построил Джек». «Я любил твое белое платье, утонченность мечты разлюбив», — хиазм, созданный А. А. Блоком, также основан на тавтологии как риторической структуре. С. А. Есенин формирует замечательный афоризм, основа которого — тавтология, умелое соединение при этом фразеологизма и слова в изначальном значении: «Лицом к лицу — лица не увидать...» «Деревни, деревни, деревни с погостами...» — К. М. Симонов создает выразительный образ земли Русской, защищать которую предстоит лирическому герою. «Коммунисты, вперед!» — с каждым повтором рефрен известного стихотворения А. Межирова набирает силу, звучит более ярко, громко, убедительно, становится восходящей градацией, формируя лейтмотив текста, обращенного «сквозь века, на века, навсегда, до конца», делая текст плакатно-четким. Функция некоего заклинания, сугубо земной, человеческой мольбы — в повторяющемся «Люблю» в «Родине» Лермонтова, «Жди» в известном стихотворении
К. Симонова, в пронзительном цветаевском рефрене: «Мой милый, что тебе я сделала?!». Воспроизводя последние минуты идущей на свою голгофу Зои Космодемьянской, М. Алигер психологически точно привлекает тавтологические структуры:
Может ведь еще случиться чудо.
Где-то я читала...
Может быть.
ЖИТЬ. ..
Потом нежить...
Что это значит?
Видеть день...
Потом не видеть дня... («Зоя»).
Привлекая структуру параллелизма для выражения самых высоких чувств советского человека перед лицом Великой Отечественной войны, А. Ахматова, стремясь охранить «великое русское слово» как наиболее полное выражение нации, восклицает:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет («Мужество»). Речи известнейших ораторов неизменно содержали эле¬менты сознательной тавтологии. Речь Ф. Н. Плевако о зло-употреблениях в Саратовско-Симбирском банке завершается так:
Необходимо надело смотреть с точки зрения житейской правды, отличая формальную правду от действительной. Вот почему я не требую от вас слова обвинения, а жду лишь одного слова правды.
Слово правды — великое дело: оно нужно нашей стране. «Делающий правду, — сказал Владимир Мономах, — блюдет отечество свое!»
на сознательное, и на подсознательное (криптологическое) в мышлении судей. А вот слова современного оратора, воспроизводимые газетой «АиФ» (1998. — № 24): «Я понимаю так, что хотели этим законом узаконить беззаконие». Нагнетание однокоренных слов, два из которых антонимичны, — яркий прием, возбуждающий внимание аудитории и вызывающий интерес.
Плеоназм — избыточность, не обусловленная ситуативной и эстетической необходимостью, являющаяся речевой ошибкой. Иногда квалифицируют плеонастические выражения («словеснаяречь», «неожиданный сюрприз», «аудитория слушателей») лишь как категорию логическую; между тем плеоназм может быть во многом схож с тавтологией — повторяются элементы, являющиеся принадлежностью раз-личных языков. Газета «На Пресне» приводит весьма характерный для наших дней билингвистический плеоназм: «Во всех школах, дошкольных учреждениях прошли контрольные испытания на тест мэра Москвы «Умею плавать». Что такое тест, как не контрольное испытание? «Ценность этого аргумента трудно переоценить», — заявляет ученый, делая рече-вую ошибку.
«В отличие от гор, маршрут движения не прикрывала разведка», — сообщается о ходе военных действий по ОРТ 3 июня 2000 года. Но слово «маршрут» включает понятие «движение»,, как свой органический компонент, да и не может быть маршрута стояния на месте! У Ильфа и Петрова встречается «прейскурант цен», и это также плеоназм, но персонаж сатирического романа имеет на это право, а информационная телепрограмма — нет. Язык телевидения подсознательно воспринимается нами как сохраняемая в памяти норма речевого поведения, и многотысячная аудитория возьмет такие «маршруты движения» как руководство к собственному употреблению! Когда сообщается об «одном из ведущих лидеров северного альянса», логично поинтересоваться, какие еще лидеры бывают, помимо ведущих. Столь же ошибочно выражение «крупные супермаркеты». Во всех этих сочетаниях слов одно содержит или значение всего выражения, или семантическое указание на другое. Я. И. Перельман сообщает: «В бумагах одного чудака-математика найдена была его автобиография». Кажется, это хрестоматийный пример плеоназма! Но вчитаемся: а разве в его бумагах не могла встретиться автобиография другого человека? Вполне могла! Поэтому такое употребление не ошибка. |
