| Ричардсон по праву может считаться основателем сентимен-
ьного романа и сентиментализма. Однако от сентименталис-
в второй половины XVIII века он отличается тем, что, отдавая
ань чувствительности, он был принципиальным противником
увства как страсти.
Сентименталисты, как и Ричардсон, были в значительной сте-ени отягчены рассудочностью, но в теории они превозносили ъство над рассудком. В чувстве, в страстности, и даже в без¬умии больше истины, чем в холодных расчетах ума, заявляли ©ни. Ричардсон в этом вопросе стоял на противоположных пози¬циях. Его герои тем и отличались, что свои чувства подчиняли воле разума, держали их в строгих рамках рассудка. ! Век расчета сказался и на стиле Ричардсона, как и на стиле Дефо. Как мы помним, Робинзон создает приходно-расходную опись добра и зла. Кларисса рассудочно составляет классифика¬цию достоинств и недостатков Ловеласа. В романе «Памела» ав¬тор дает своеобразный каталог добродетелей своей героини.
Рассудочная систематизация чувствований, аналитика нрав-ственных дбстоинств и пороков, бухгалтерская скрупулезность в ^описаниях были первыми зачаточными формами реалистическо-го письма. Проза век от века набирала силу, пока не вылилась в • полнокровный и многогранный реализм уже в XIX в.
Романы Ричардсона ныне забыты, и, пожалуй, безнадежно. Уже во времена Пушкина они казались изрядно устаревшими. Правда,, пушкинская Наталья Павловна в деревенской глуши еще читала роман «длинный, длинный, нравоучительный и чин¬ный» («Граф Нулин»), и пушкинская Татьяна еще «влюблялася в обманы и Ричардсона и Руссо»:
Воображаясь героиней Своих излюбленных творцов, Клариссой, Юлией, Дельфиной1...
Но в столице мода на него уже прошла. Пушкин свидетель-ствовал:
И бесподобный Грандисон, Который нам наводит сон.
Пушкин, живя в 1824 г. в Михайловском, в ссылке, занимал свой вынужденный досуг чтением. Он сообщал брату: «Читаю Клариссу: мочи нет, какая скучная дура!» Позднее в отрывках из «Романа в письмах» он вкладывает свои мысли о Ричардсоне в письма Лизы. «Надобно жить в деревне, чтобы иметь возмож-ность прочитать хваленую Клариссу. Я, благословясь, начала с предисловия переводчика и, увидя в нем уверение, что хотя пер-вые шесть частей скучненьки, зато последние шесть в полной мере вознаградят терпение читателя, храбро принялась за дело.
Читаю том, другой, третий — скучно, мочи нет — наконец, добра¬лась до шестого — скучно, мочи нет... Чтение Ричардсона дало мне повод к размышлениям. Какая ужасная разница между иде¬алами бабушек и внучек».
Поистине, мысль глубочайшая! Мы не всегда можем понять увлечения, вкусы наших предков. «Что нравилось им в том или другом произведении искусства?» — задаем мы себе вопрос, зная о том, с каким восторгом они относились к нему, с какой страс¬тью судили о нем. Приведем отзыв о том же Ричардсоне, принад¬лежащий его .современнику и одному из самых трезвых и скепти¬ческих умов.'ХУШ в.— французскому просветителю Дени Дидро. «Кларисса наградила меня меланхолией, которая длится и составляет одно из моих наслаждений. Люди близкие спрашива¬ют меня поминутно: «Что с вами? — вы чем-то поражены и взвол¬нованны — не случилось ли что с вами?» Со мной говорят о мо¬их делах, о денежных предприятиях, о моем здоровье, о родных... Друзья мои! Я могу отвечать одно только: «Памела», «Кларис¬са», «Грандисон» — вот три великих драмы. Когда необходимая должность отвлекала меня от любимого чтения, я сердился и чувствовал глубокое отвращение; через минуту я бросал свой труд и раскрывал опять один из романов Ричардсона. Ради все¬го на свете, если у вас есть какое-нибудь важное дело, не раскры¬вайте одно из этих очаровательных произведений».
Имя Ричардсона и его героев находим мы в частной перепис¬ке его современников, и всегда в ореоле самых восторженных эпитетов. Вот что писала младшая сестра Бомарше Жюли сво¬ему знаменитому брату: «Я стала наполовину лучше, после того как узнала Клариссу, я стала благороднее, прочитав «Гранди-сона». «Грандисон, какой образец! Как нравится мне эта книга, как волнует она меня!»
Отец Бомарше, старый часовщик Карон, расчетливый бур-жуа, строгий и сентиментальный, проливавший «слезы умиления» на страницах своих писем к удачливому сыну, прославлял того же Ричардсона. «Я читал «Грандисона», и сколько сходных бла¬городных черт нашел я у Грандисона с моим сыном!»
Видимо, секрет очарования, производимого романами Ри-чардсона на его современников, заключался в неожиданной но-визне впечатлений, в новизне темы, стиля, содержания. Они стали событием века, сенсацией. Они открыли эру чувствитель-ности, еще неведомую тогдашним читателям, явились знамением великих перемен в литературе, отрицанием закостенелых норм классицизма. Герои Ричардсона казались уже чопорными чита¬телям XIX в., но в свое время воспринимались как воплощение подлинных чувств, как живой укор холодности и чопорности классицистических героев.
Бомарше, задумывая вместе с Дидро драматургическую ре-форму, создавая сентиментальную драму (слезную комедию), опирался на опыт Ричардсона. «Если кто-нибудь настолько от-
ал и настоятельно предан классицизму, то... ему надо читать »маны Ричардсона, являющиеся сами по себе настоящими дра-мами»,— писал он в «Очерке о серьезном драматическом ;анре».
Без преувеличения можно сказать, что Ричардсон произвел волюцию в повествовательной прозе. До него даже самые вы-ающиеся мировые величины свои объемные книги составляли, о сути дела, из серии новелл. Они связывали их общими героя¬ми, странствующими и испытывающими различные приключения, каждое из которых представляло собой законченную самостоя-тельную новеллу, и их можно было множить без конца. Так пи-сались рыцарские романы средневековья о приключениях како-То-нибудь Ланселота или Амадиса Гальского. Так был издан Средневековый сатирический роман о Лисе (на протяжении полу¬тора веков в виде «branches», отдельных ветвей). Таковы были роман Рабле о странствиях и приключениях Гаргантюа и Пан¬тагрюэля и роман Сервантеса о странствиях и приключениях Дон Кихота и Санчо Пансы.
Иногда авторы прибегали к еще менее органической связке, ^заставляя своих героев рассказывать друг другу различные за-нимательные истории («Декамерон» Боккаччо). Авторы не уме-ли рассказывать о чувствах (особняком стоит в XVII столетии роман госпожи де Лафайет «Принцесса Клевская», но роман прошел как-то незамеченным современниками). Рассказывая о событиях или размышлениях своих героев, они почти не каса-лись чувств, указывая лишь на их внешние проявления («покрас-нел», «побледнел», «залился слезами» и т. п.).
Ричардсон избрал лирическую «исповедальную» форму пи-сем, позволяющих личности самораскрываться. Сюжеты его ро¬манов могли бы уместиться на полустраничке. Событий в них немного, но зато широкая картина чувств. Его новаторство было замечено, оценено и стало достоянием других писателей, кото¬рые довели нововведение скромного английского автора до совер¬шенства, но уже позднее, в XIX в. |
