| При всем различии литературного языка и языка художественной литературы влияние на нормы со стороны послед-ней существенно. Писатель строит свою речь, авторскую речь, в соответствии со сложившейся системой норм, но когда изобретает новые слова или формы, они могут остаться в литературном языке нации.
Словом «лилипут» мы обязаны Дж. Свифту; «утопия» — слово Т. Мора; слово «робот» возникло под пером К. Чапека. Н. М. Карамзин в соответствии со словообразовательной си¬стемой русского языка вводит в речевой обиход новые слова:
«будущность», «промышленность», «человечность», «чувствительность». Он придумывает эти слова, формируя их на основе сложившихся деривационных моделей (суффиксы -ость-, -тель(н)-). К. П. Брюллов — автор слова «отсебятина». Ф. И. Тютчев вводит слово «громокипящий». М. Е. Салтыков-Щедрин: благоглупости, пенкосниматель, злопыхательство, мягкотелый. Под его пером впервые возникло и слово «головотяп», хоть писатель предъявляет его как употребляющееся среди егорьевцев или применительно к егорьевцам. Н. С. Лесков — автор многочисленных слов, атрибутирующих у него речь простого народа: мелкоскоп, двухсветный, полведерский (Бельведерский), нимфозория, керамида, верояции. Большинство таких образований — случаи импровизированной «народной этимологии», адаптирующие иноязычные слова к русскому языку. Ф. М. Достоевский вводит в речевой обиход слово «стушеваться» (1846), И. С. Тургенев — слово «шуршать», считавшееся областным. Множество новых слов вводили в русский язык футуристы; но эти слова в большинстве остались окказионализмами, т. е. не вошли в словари русского литературного языка: грозово, поэзаясь, молньиться, нью-йоркистый, грёзофарс... Слово «лётчик» возникло под пером В. Хлебникова и успешно закрепилось в языке, по-скольку соответствует его тенденциям. В. В. Маяковский — несколько автор слов «серпастый» и «шпористый», но и вошедшего в повседневное употребление слова «сию-минутный». В. Войнович — писатель наших дней, вводящий окказионализмы, наполненные ядовитым сарказмом. Эти слова сохраняют существующие словообразовательные модели: гениалиссимус (ср.: генералиссимус), ге-ниалиссимусиана (ср.: лениниана), заглотчики (ср.: захват-чики), симиты (последователи Сим Симыча), перезвезди-ться (ср.: перекреститься).Нередко мастера слова, напротив, резко возражали против тех или иных слов, зачастую без каких-либо объяснений. А. П. Сумароков не видит смысла в употреблении слов «пред-мет» и «обнародовать», П. А. Вяземский отрицает сразу и «бездарность», и «талантливый». П. С. Пороховщиков отрицал все заимствованные слова и избегал их употребления (например, фиктивный, доминирующий, ингредиент, симуляция, адюльтер, досье, адекватный, фигурировать); Л. Н. Толстой избегал слова «зря»; Ф. Гладков боролся против употребления слова «учеба» — вероятно, в связи с его «тяжелым» суффиксом; Л. Я. Боровой считает это слово архаизмом и жаргонизмом (1974). Вс. Вишневский иронизирует над словом «Даешь!», к месту и не к месту употреблявшимся в первые послереволюционные годы. К. Федина приводило в ярость слово «киоскёр».
А можем ли мы сегодня сознательно менять строй речи, нагнетая одни и игнорируя другие слова? Можем ли пользоваться отступлениями от нормы столь же часто, как и писатель? Если необходимо создать специфический колорит места, времени, образа, — безусловно. Но не следует при чтении произведения художественной литературы в классе заменять слова, кажущиеся недостаточно выразительными или, наоборот, чрезмерно экспрессивными, что снижает степень этичности их употребления. Лучше избрать иные формы преподнесения текста. Иные его фрагменты. Или стилистически прокомментировать.
Нарушение нормы может деформировать такую архетипическую категорию, лежащую в основе нации, как языковая нравственность. Сегодня ее порог опасно снижен; еще одна уступка «демократизации» нормы — и нация лишится своего своеобразия — того, что выделяет «русскоязычное население» среди остальных культур и цивилизаций. А нравственность, этическая приемлемость, всегда была одним из факторов словоупотребления, сохраняющимся в исторической памяти на¬рода. Нам просто не придет в голову, что «машинописныеработы» должна, по законам словообразования, выполнять не «машинистка», а... машинописка А между тем это так, и только нравственная неприемлемость такого новообразования лишает его языковой «прописки». Мы говорим (к счастью, все
реже) «продавщица», а не «продавка», хотя именно такое слово должно бы образоваться от «продавец». Мы упорно сопротивляемся тому, что могло бы оскорбить язык, на котором мы говорим, и это следование языковой нравственности .Она часто формирует норму вопреки формально-грамматическим законам, правилам словообразования или акцентологии. Есть киты, челны, кусты, болты с ударением на окончании; но слово порт, образующее форму множественного числа по той же модели, имеет корневое, а не наконечное ударение, порты, а не порты. Догадайтесь почему.
Нравственный порог как фактор нормы часто напоминает о себе в ономастике — среди имен и названий, которые могут оказаться неприемлемыми, если не отвечают представлениям о пристойности и нравственной допустимости. А. О. Смирнова-Россет вспоминает:
Имп. Николай Павлович велел переменить неприличные фамилии. Между прочими полковник Зас выдал свою дочь за рижского гарнизонного офицера Ранцева. Он говорил, что его фамилия древнее, и потому Ранцев должен переменить свою фамилию на Зас-Ранцев. Этот Ранцев был выходец из земли Мекленбургской, истый оботрит. Он поставил ему на вид, что он пришел в Россию с Петром III и его фамилия знатнее. Однако он согласился на это прилагательное. Вся гарниза смеялась. Но государь, не зная движения назад (в тексте -по-франц.), просто велел Ранцеву зваться Ранцев-Зас. Свекр поморщился, но должен был покориться мудрой воле императора>. |
