| Америка, как известно, была открыта генуэзцем Колумбом в 492 г. По воле случая она получила имя флорентийца Америго Америго Веспуччи). Первые картографы нарекли этим именем овооткрытые земли.
Открытие Нового Света явилось величайшим событием в гло-альной истории человечества. Не говоря уже о том, что оно рас-геяло много ложных представлений о нашей планете, что содей¬ствовало значительным сдвигам в экономической жизни Европы вызвало волну эмиграции на новый континент, оно, кроме того, овлияло на изменение духовного климата в странах с христиан-ким вероисповеданием.
Конец века христиане обычно ждали в состоянии паниче-кого беспокойства. (Открытие Америки как раз совпало с по-здним десятилетием XV в.) Век провожали в ожидании «конца света» и «страшного суда», о котором трубила католическая цер¬ковь. Умы, свободные от узости клерикального мышления, а та-.ких было уже достаточно в эпоху расцвета Ренессанса, конечно, <5ыли далеки от подобных страхов, но и они глядели в будущее 'без особого энтузиазма, особенно в годы феодально-католической феакции. Цивилизация, современниками которой они были, каза¬лась им дряхлой, надежды на избавление от социальных зол гас¬ли в обстановке репрессий и нападок на гуманистическую мысль. .Новооткрытая, неведомая до того и полная чудес страна будора¬жила умы. Гуманисты восторженно приветствовали ее.
Вот что писал Монтень: «Наш мир только что отыскал еще один мир... не меньший размерами, не менее плодородный, чем наш, и настолько свежий и в таком нежном возрасте, что его еще обучают азбуке: меньше пятидесяти лет назад он не знал ни букв, ни меры, ни одежды, ни злаков, ни виноградной лозы. Он был наг с головы до пят и жил лишь тем, что дарила ему мать-кормилица попечительная природа... Это был мир-дитя» * («Опыты»).
Монтень вспомнил о римском поэте Лукреции, который за сто лет до новой эры писал о юности мира («Мир только-только воз-I ник, и начало его — недавнее» — «О природе вещей»). Мир во времена Лукреция был юным, теперь, семнадцать веков после не¬го, казался уже дряхлым, по крайней мере современникам Мон-■ теня.
Америка, только что представшая глазам европейцев, яви-лась залогом бессмертия человечества. Гуманисты ликовали.
Пусть «вселенная впадет в паралич», пусть «один из ее членов станет безжизненным, другой — полным силы» (Монтень).
Открытие Америки стало не только источником новых знаний о земном шаре, но и своеобразного исторического оптимизма для гуманистической мысли Старого Света, источником надежды и веры в будущее человечества. Правда, к этой радости обретения нового мира примешивалось опасение испортить, развратить этот мир (мир-дитя) пороками Старого Света. «Я очень боюсь, как бы wry не ускорили упадка и гибели этого юного мира, про¬давая ему по чрезмерно высокой цене наши воззрения и наши ка¬чества»,—•■ писал Монтень («Опыты»).
Америка дала обильную пищу для самых восторженных меч-таний европейских мыслителей об обществе без государства, без обычных для Старого Света социальных пороков. Страна, где на¬роды жили в «первобытной непосредственности и простоте», ко¬торыми управляли «законы природы», казалась обетованным краем, «...то, что мы видим у этих народов своими глазами, пре¬восходит, по-моему, не только все картины, которыми поэзия изу¬красила золотой век, и все ее выдумки и фантазии о счастливом состоянии человечества, но даже и сами представления и поже¬лания философии. Философы не были в состоянии вообразить себе столь простую и чистую непосредственность, как та, которую мы видим собственными глазами; они не могли поверить, что наше общество может существовать без всяких искусственных ограничений, налагаемых на человека» («Опыты»).
Далее Монтень рисует это общество без государства и «искус¬ственных ограничений». Картина, нарисованная французским ав¬тором, поразила воображение Шекспира, и английский, поэт поч¬ти дословно изложил рассказ Монтеня устами своего сценическо¬го персонажа, благородного Гонзало, в последней своей пьесе «Буря»:
Когда бы эту землю дали мне... Ни огораживания земель.
Устроил бы я в этом государстве Никто бы не трудился: ни мужчины,
Иначе все, чем принято у нас. Ни женщины. Не ведали бы люди
Я отменил бы всякую торговлю. Металлов, хлеба, масла и вина,
Чиновников, судей я упразднил Но были бы чисты. Никто над ними
бы, Не властвовал бы...
Науками никто б не занимался, Все нужное давала бы природа —
Я б уничтожил бедность К чему трудиться? Не было бы здесь
и богатство, Измен, убийств, ножей, мечей и копий
Здесь не было бы ни рабов, И вообще орудий никаких.
ни слуг, Сама природа щедро бы кормила
Ни виноградарей, Бесхитростный, невинный мой народ,
ни землепашцев, И я своим правлением затмил бы
Ни прав наследственных, Век золотой.
ни договоров, (Перевод Б. Пастернака.)
Мечты гуманистов были подхвачены последующими веками. Жан-Жак Руссо в XVIII столетии отправляет своего героя Сен-Пре к индейцам Америки залечивать сердечные раны, нанесен-ные пороками цивилизации Европы («Новая Элоиза»). Вольтер
помещает в Америке сказочную утопическую страну Эльдорадо («Кандид»).
Романтики XIX века, поклонники Руссо и теории естествен-ного человека, также устремлялись своим воображением к аме-риканскому континенту. Рене Шатобриан уезжает из Европы к начезам Америки. Знаменитый Фенимор Купер создал свою ве-ликолепную и благородную по этическому их смыслу галерею романов об индейцах не без влияния этой первой мечты гумани-стов Ренессанса. Однако реальность вещей была иной. История заселения новооткрытых земель выходцами из Европы была кровавой. Чудовищное истребление туземцев началось сразу же, как только нога вооруженного европейца вступила на террито-рию Америки. В Европе узнали об этом из книг испанцев Лас Касаса и Гомары. Первый описал ее с негодованием, второй — с кровожадным наслаждением. |
