| Л. В. Щерба еще в 1939 году, противопоставляя литературный и разговорный язык, замечает: «...беда, если разнородное, бессистемное по существу новое зальет литературный язык и безнадежно испортит его систему выразительных средств, которые только потому и выразительны, что образуют систему» [168. С. 128]. Таким образом, именно система норм находится в основе культуры речи и совершенства ее коммуникативных качеств. Воздействие речи невозможно без соблюдения системы норм, и потому нормативность является безусловной основой культуры речи.
Видя в наличии нормы основной признак литературного языка, К. С. Горбачевич характеризует ее как социально одобряемое правило, «отражающее закономерности языковой системы и подтверждаемое словоупотреблением авторитетных писателей» [47. С. 31]. Правда, нормативные ориентиры сегодня деформировались: наиболее авторитетный писатель — тот, чьи книги пользуются наибольшей популярностью. Между тем известно, что именно авторы бестселлеров допускают наибольшее количество отступлений от нормы. К. С. Горбачевич по-своему объясняет такие явления, анализируя динамическую эволюцию нормы в процессе социального развития общества.
Книгу К. С. Горбачевича отличает исключительный объем анализируемого материала: это и факты повседневной речи, и литературные источники, и мемуаристика. Ученый показывает процесс зарождения окказионализмов, жизнь слова в оценке современников, исторический путь слова в его активном функционировании. Однако язык остается единственным объектом анализа, что вообще характерно для лингвистического подхода минувших десятилетий: сведен к минимуму разговор собственно о речи, а это недопустимо, ведь язык останется в «мертвом» виде, если не показать особенностей речевого функционирования его единиц. Остаются в стороне целесообразность и коммуникативная эффективность речи, норма предлагается как доминирующая категория. Именно она безальтернативно определяла культуру речи до 1990-х годов; с середины этого десятилетия началось сближение культуры речи и риторики, что стало прорисовывать контуры другой крайности: размывания нормы в угоду целесообразности, «успеху» и конъюнктурно понимаемой демократизации языка.
Конечно, культура речи несводима к перечню разрешений и запретов, перечислению фактов и факторов правильной речи и безапелляционному, не всегда поддающемуся систематизации их внедрению, — на это постоянно обращает внимание Н. М. Шанский. Вместе с тем видеть в ней лишь «совокупность таких качеств, которые оказывают наилучшее воздействие на адресата в соответствии с учетом конкретной обстановки и в соответствии с поставленной задачей», — значит также определять дисциплину далеко не полностью. Ведь положительное воздействие на случайно встретившегося знакомого окажет вопрос: «Как вы там?» Но тот же человек будет удивлен, если именно так построит вопрос коллега на симпозиуме. Встретив, скажем, гостя из КНДР, логично начать общение с вопроса о здоровье главы его государства; в русском этикете этого нет. В каждой коммуникативной ситуации существует своя традиция словоупотребления, но эта традиция не должна идти вразрез с нормой.
Два приятеля и поймут друг друга, и станут более близкими людьми, если у них есть нечто общее в языковой среде. Вот один изрекает: «Мне внапряг на буле тусоваться! На уик-энд мотанем в зеленку. Только на тупорылой. Геморрой, в натуре, без тачки: копейка, типа того, на ремонте, а за мерс ботинок мочалить будет. Лоховоз в пролете: я не при бабках. Только шнуркам не закладывай, а на плешке в восемь». Этот своеобразный перл — приглашение к поездке в Зеленоград на электричке вместо традиционного времяпрепровождения на бульваре. И беда не в том, что окружающие не поймут: на это и рассчитано, — а в учреждении некоей параллельной системы норм, «культуры тюремных нар», робин-гудовской уголовной романтики, давно забытой и отринутой теми, кто «отмотал до звонка и ксиву получил», войдя в круги истеблишмента, где подобный язык больше не в почете. «Ия там был!» — свидетельствовал некогда тюремный жаргон, «блатная музыка», отделяя человека от окружающего мира. |
