| Придирчивые критики получили в распоряжение не только «Илиа¬ду», но и «Одиссею», а между тем первую они терзают больше, чем вто¬рую*. А уязвимое место для них— много сказочного, содержащегося в поэме. И видя в этом порок, они вместе со сказкой выбрасывают истину: из-за эпизодов, не соответствующих правде, они подозрительно относятся даже к самой истории**.
Но поступать надо не так: надо исследовать поэтическое произведе-ние, помня при этом, что у поэтов есть закон излагать не голую историю, а насыщать описание вымыслами. Одни из этих сказок, уже придуманные другими, поэты повторяют, а другие присочиняют сами. Ведь у тех, кто владеет искусством слова, существует обычай описывать в поэзии чудес¬ное, чтобы вызывать у слушателей не только удовольствие, но и потрясе¬ние. Так вот и наш поэт, по мнению древних***, следуя за историей, часто
вплетает мифы. И к рассказам, соответствующим истине, он прибавляет какие-то небылицы, сам для себя устанавливая пределы невероятного. И мифы он не везде подает как вымысел, но, говоря его же словами, много говорит он лжи, похожей на правду, так что никто не смог бы их различить. Лжет он много, но все же не во всем. Ведь поэзия не называлась бы правдо¬подобной, если бы она рассказывала все время только о ложном.
Так, например, многое из странствия Одиссея, то, что произошло по¬близости от Италии и Сицилии, и ранее, изложено в соответствии с замыс¬лами поэта. В отличие от многого это подтверждают исторически досто¬верные Латин и Авсон, которые, по мнению некоторых ученых, были деть¬ми Одиссея и Кирки; ведь они и страной владели, носящей их имя, и народы получили название от их имен.
Следует заметить, что содержание в этой книге очень скудно, незатей¬ливо и построено на небольшом материале. И если бы поэт не ввел — что он и сделал — в разные места поэмы замысловатые эпизоды, растягиваю¬щие действие, как, например, плавание Телемаха, долгую беседу у феа-кийцев, блестящую маскировку у Эвмея и другое, казалось бы, что у него события поэмы словно вытянулись вдоль узкого ущелья.
Придумывая и другое в таком же роде, поэт тем не менее строго следит за цепью событий в книге и пробует свои силы на поприще логографии: слов¬но бурные реки несутся с горных вершин, — так изобилует он риторикой. /Она наводняет и «Илиаду». Поэтому-то некто Тимолай, не то лариссец, не то македонянин по происхождению (а возможно — это два человека), пори¬цая и осуждая Гомера за этот поэтический океан, нарушил границы дозво¬ленного, выкинув из поэм, как ему казалось, ненужное. Он подобрал стих за стихом и написал поэму «Троянские события» в сжатом виде. Например:
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Гнев, что наслал Аполлон, за дочь рассерженный Хриса.
Грозный, который Ахейцам тысячи бедствий соделал.
я
Так, говорят, этот пресловутый Тимолай исковеркал, насколько мог, гомеровскую «Илиаду». А Трифиодор, рассказывают, пошел вслед за ним и переписал в изуродованном виде «Одиссею», убрав всюду в ней сигму. Но возможно, чтобы не быть бездоказательным, он отказался от бесполез¬ной болтовни о ней. Так люди картавящие отказываются произносить в стихах звук «р», чтобы не выдавать свою картавость....»
Существуют капитальные исторические труды, такие, например, как труд 4-А. Васильева «История Византийской империи (324—1453)» в двух томах, } Шляющиеся как бы описанием модели, созданной хронологами. Возможно, нам
,. Щастся вскрыть суть всей конструкции при критическом разборе подобного ; вписания. Поэтому давайте кратко пройдемся по списку основных литерато-СрОв Византии, упомянутых А.А. Васильевым, отмечая параллели в их творче-
^ «гве и в истории империи вообще. К сожалению, это с неизбежностью сделает ,"?ваше изложение темы сухим, тем более что здесь будет мало литературных ? Цитат, но мы с лихвой восполним этот недостаток в следующей главе («Загад-? «а XII века»).Линия № 5, реальный XIII век.
«Время Македонской династии имеет большое значение для истории ви-зантийского искусства, — пишет А.А. Васильев. — Однако искусство маке-донской эпохи не ограничивалось имитацией или копией этих сюжетов. Оно создало кое-что новое и оригинальное. Вновь оживший греческий стиль маке-донского и комнинского периодов дал нечто большее, чем физическая красота греческих образцов IV века»*.
Только взялись за эту тему, и сразу на линии № 5 «связались» ХШ век с IV веком, не с VII, обратите внимание, не с X, а именно с IV веком. И кто же их связал, кто увидел параллели? Вьщающийся ученый-византинист А.А. Васильев.
Мы приводили уже мнение другого литературоведа, что античная система верований и власти «через много веков очень понравится итальянским гума¬нистам, которые... называли Йога отца Юпитером, а богородицу — Дианой». Речь там шла о линии № 7, о Солнце-Аполлоне, единобожии и императоре, который, вроде папы «в другие времена», был наместником Бога на земле. А вот что пишет Васильев о линии № 5, то есть о византийской жизни за 200— 300 лет до упомянутых итальянских гуманистов, любящих Юпитера и Диану:
«.. .Языческое общество было постепенно обращено в христианство. Про¬цесс этот получил особый размах в IV веке. Ему помогали, с одной стороны, поддержка правительства, с другой — многочисленные так называемые ере¬си, которые пробуждали интеллектуальные диспуты, служили доводом для страстных дискуссий и создавали целую серию новых важных вопросов. Тем временем христианство постепенно поглощало многие элементы языческой культуры, так что, согласно Крумбахеру, «христианские положения бессозна¬тельно облачались в языческие одеяния». Христианская литература IV и V веков обогатилась сочинениями значительных писателей как в области прозы, так и в области поэзии. В то же самое время языческие традиции продолжались и развивались представителями языческой мысли». |
