| Отец рассказывал. Возьмите, говорит, чистую расческу, налей¬те ведро воды, но чисто ведро воды, эту расческу бросьте в вед¬ро. Через три дня будет волос от домового. Ну, мы посмотрели че¬рез три дня: там волос, правиль-■4f^r-*r*±r*±r*r H0' седой' белый волос. (...) А этот .JkJfc-jB^ab-^k^ak волос» говорит, потрешь на ру¬ках, свет-то вытушится, ну, потушится. Потрешь, го¬ворит, волос — ну, он появится, домовой.
Ну, я, говорит, зашла домой, потерла волос — ниче че-то нет. А потом на второй день она ночью терла, домой зашла, видит: сидит старик такой, белый. Ну, он голый только, волосам обросший, белый такой, се¬дой, борода длинная — ну, старый, старый, старичок такой. Я, говорит, зашла, ну, говорит, села сразу, на¬пугалась так, ни слова, говорит, не могу ниче вымол¬вить. А он посидел, говорит, и — раз! — я смотрю: его уже и нету. (...) Раз! — и нету.
А потом утром рассказала отцу-то своему. Он говорит:
— Ну, это на счастье увидела его. Счастливо жить будешь, че-то там. (...)
У меня случай был во время службы. Перевели меня... Я приехал, документы представил, меня устро-
или. Там на отшибе дом был. Большой. Все комнаты пустые, а одну для солдат отделали малость. Все ушли в клуб, а я устал с дороги, лег спать. Ребята ушли, и я лег спать. Вдруг старик лохматый из-под печкй вы¬ходит... подходит ко мне и давай душить. Душит! Я уж думаю: «Да неужели такой старый задавит меня?!» Все силы собрал — как его толкну! Он улетел. А там западня, она открыта оказалась — он в нее. И замолк. Опять все тихо.
Я наутро рассказал поварихе, она мне говорит:
— Э-э, солдатик, ты здесь не задержишься. Это
тебя домовой невзлюбил.
И точно — вечером меня отправили в другое мес¬то. Перевели. |
