| Одна замуж ушла в Боты. Отец-то ее клял за это, ругал, что ушла замуж молодая.
Она пошла по воду. А там в Ботах-то, значит, Шил-ка идет (я там жила долго). А от нас опеть река, по ней стоят мельницы. Она пришла к этой мельнице, начер¬пала воды-то и по лавам перешла. Перешла и пошла, к нам сюды она пошла. А че же? К нам пятьдесят ки¬лометров, к Батакану!
Вот шла и шла, шла и шла, (...) а ее мужик какой-то ведет.
Теперече, дома ее искать взялись. Нету. Там уже сенокос пошел. (...)
Он водил, водил ее, по деревням водил.
А ране молебны служили. Теперь, говорит, когда пошли служить за деревню, а мы, гыт, сидели на по¬вети у брата. Теперь, ковды проходили, она, говорит, с братки Вани сдернула куртуз. Сдернула ковды, про¬несли икону, и я, гыт, — домой. А он, гыт, остался на повети. Не пошел со мной.
— Ты, — говорит, — прокисла. От тебя кисельно несет. — А это ковды молебен стали служить, он ее ругать и начал.
Она домой-то пришла — замок. Бабы-то все ушли с иконой. И под замок как-то попала, в сени, и легла.
Одна-то заходит — да напугалась. Дескать, вот сколь время ее нет, а тут взялась! Побежала, думат, ей поблазнило. Да народу-то че!
Я еще была небольша, тоже ходила смотреть.
Он ее два месяца водил. Кормил, он ей булки при-таскивал, кринки с молоком притаскивал. Стало быть, не благословесь оставляли.
Вот че было! |
