| Зритель первоначально знакомится с Дон Жуаном по харак-ристике его слуги Сганареля. Он — «величайший злодей», он — собака, черт, турок, еретик, не верующий ни в рай, ни в ад», Аоборотень», «эпикурейская свинья», «Сарданапал». В чем же гновной порок Дон Жуана? У него самое «непоседливое» на ;Йвете сердце; он ветрен, женолюбив, все женщины мира кажутся 1ему красавицами, каждой он хочет обладать.
«Я совсем не одобряю вашей методы и нахожу довольно под¬лым любить направо и налево, как делаете это вы»,-— заявляет ^Своему господину глубокомысленный Сганарель. В ответ следует ^блестящий спич в защиту права любить красоту. Дон Жуан сло¬воохотлив со своим слугой, очевидно, он оценил его непосредст¬венный ум и находит удовольствие для себя в словесных батали¬ях, тем более что слугу всегда можно бесцеремонно прервать. ; «Я каждой воздаю почет и поклонение, к которым нас обязывает Природа... будь у меня десять тысяч сердец, я бы отдал их все»,— ^рассуждает Дон Жуан. Философ-слуга смущен: барин говорит Так складно, как по книжке, ничего, кажется, нельзя противопо¬ставить его доводам: все как будто правильно, а на самом деле (Сганарель это твердо знает) — совсем неправильно. «У меня были прекраснейшие мысли, а вы своею рацеею все их спута¬ли». Сганарель уже смягчился, но одно его беспокоит: барин слишком* часто женится. «Разве это не приятно?» — лукаво спра-■ шивает его Дон Жуан. «Приятно... я и сам не прочь бы так по¬жить, не будь это худо». Сганарель окончательно стушевался. Логика Дон Жуана его сразила, он побежден. Мольер лукаво предоставил самому зрителю оспаривать Дон Жуана. "■ Однако Сганарель остался при мысли, что барин поступает
худо. Почему худо? Грешно. С небом шутки плохи. Дон Жуан презрительно отмахивается: ему докучны разговоры о боге. Те-перь очередь за Сганарелем: защищая священную особу господа бога, можно высказать и самые сокровенные свои мысли о власть имущих. Защищая бога, можно с подмостков театра вы-сказать в лицо вельмож самые дерзостные истины. И этой воз-можностью воспользовался Мольер. «Оттого что вы знатная осо¬ба, что вы носите белокурый, хорошо завитой парик, шляпу с перьями, раззолоченное платье и ленты огненного цвета... уж не думаете ли.аы, что по этой причине вы умнее других, что вам все позволено Я'никто уж вам не посмеет сказать правду?»
Перенесемся мысленно на сто двадцать лет вперед, от време-ни Мольера ко времени Бомарше. 1784 год. Слуга Фигаро гово-рит своему господину вельможе Альмавиве, говорит заглазно, в знаменитом монологе, обращаясь к зрительному залу: «Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должно-сти,— от всего этого немудрено возгордиться! А много ли вы при¬ложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополу¬чия? Вы дали себе труд родиться, только и всего». Разве не та же ситуация, не те же мысли? Монолог Фигаро возмутил Людо¬вика XVI, отбросившего с негодованием текст комедии и заявив¬шего, что нужно разрушить Бастилию, чтобы поставить пьесу Бомарше в театре. Горячая речь мольеровского Сганареля воз¬мутила принца Конде. Пьеса Бомарше открывала занавес револю¬ции, пьеса Мольера являла собой первые симптомы отдален¬ной грозы, но идейное, политическое родство между ними бес¬спорно.
Мольер не вложил в уста Дон Жуана ни одного довода в за-щиту сословной чести дворян. Дон Жуан оборвал обличения сво¬его слуги одним словом: «Довольно!» Однако антидворянские об¬личения брошены в зрительный зал, их пресекли, но не оспорили. Кому известно, какую работу они должны были проделать в го¬ловах зрителей?
Дон Жуан зажег в донье Эльвире пламенную любовь. Ради него она забыла бога, покинула монастырь, променяв загробное блаженство на счастье земной любви. Ей клялся Дон Жуан в вечной верности. Лгал ли он? Нет. Когда он говорил о любви, он действительно любил, говорил вполне искренно и сам верил каж¬дому своему слову. Его можно обвинить в ветреном самообольще¬нии, в жестокой беспечности к судьбе другого человека, но отнюдь не в преднамеренном обмане. Прошли первые восторги, и Дон Жуану уже скучно, его влекут другие цветы, а их так много на белом свете!
Дон Жуан покинул донью Эльвиру. Она настигает его, когда тот уже в пылу новой любви, в погоне за новым счастьем. Захва-ченный врасплох, он смущен, пытается лукавить, сослаться на небеса, но ложь скроена неловко: «Сударыня, у меня нет никаких способностей к притворству». И донья Эльвира учит его искусству
си, тонкому мастерству царедворцев. «О, как вы плохо умеете щищаться для человека придворного, который должен быть ривычен к подобного рода вещам! Мне жалко видеть вас в по-добном смущении. Почему не вооружитесь вы благодарной на-зстью? Почему не клянетесь вы, что чувства ваши ко мне не-менены?» Благородная наглость! Бездушное фатовство, ничем е смущающееся себялюбие — вот что способно было, бы оттолк-уть нас от Дон Жуана. Но этих черт нет у мольеровского героя. ~н всегда лишь беспечный, не задумывающийся о последствиях л яка.
Мольер показал сцену обольщения Дон Жуаном крестьянки Гарлотты. Ни сословной спеси, ни грубой наглости не проявляет и Жуан по отношению к девушке из народа. Она ему нравит-как за минуту до того нравилась другая крестьянская девуш¬ка — Матюрина. Он целовал руки знатных дам, теперь с не мень¬шим восторгом целует грубую руку Шарлотты. Для Сганареля, то слуги, руки Шарлотты «черны, как не знаю что»; очевидно, ни действительно таковы и есть, но для Дон Жуана они прелест-ы. Он искренне восхищен ее красотой, и, когда девушка смущен¬но благодарит его за комплименты, он от души говорит, что не (йму, а своей красоте она должна быть признательна. И снова лю-<бит Дон Жуан, и снова клянется, не думая о том, что будет через день, час, мгновение. Он свободнее держит себя с крестьянкой, чем с барышней, но нет и намека на неуважительное отношение к ней со стороны беспечного обольстителя, нет непристойных при¬тязаний.
Однако Дон Жуан отнюдь не чужд сословной морали. Он счи-тает себя вправе бить крестьянина Перо, хотя тот спас ему жизнь; он считает, что оказывает своему слуге Сганарелю большую честь, предоставив ему возможность ради барина подвергаться смертельной опасности: «Живей, я вам оказываю большую честь; счастлив тот слуга, который может доблестно умереть за своего господина». |
