| Те силы, которые стояли за этими высокими и прекрасными политическими принципами, понимали их с практической точки зрения как свободу предпринимательства, ничем не ограничен-ной (никакими сословными и государственными привилегиями) хозяйственной деятельности индивида. Интеллигенция, конечно, понимала их применительно к своим нуждам, как свободу мыс-ли, слова, печати, творческой деятельности.
В поэме много черт современной Мильтону эпохи. Полки сра¬жающихся небесных и падших ангелов сходятся в битве, подоб¬но войскам Кромвеля и короля. Сатана изобрел и применил по¬рох, пушки, будто события совершаются не в доисторические времена Иеговы, а в дни Мильтона. Возникает вопрос: не явля¬ется ли библейский сюжет о восстании ангелов, использованный Мильтоном, иносказательной историей английской буржуазной революции XVII в. и не вложил ли поэт свои мысли о вожде этой революции Кромвеле в символический облик своего героя — Са¬таны?
Мы изложили поэму Мильтона в вольном прозаическом пере-сказе, а между тем она написана белым стихом, придающим все-му содержанию торжественность богослужения. Повествование развивается то с эпическим спокойствием, то с бурным темпом драматического напряжения. Рассказчик не торопится, он любит обстоятельность, к тому же он учен, ему необходимы вольные ораторские отступления. Иногда герои его поэм с университет-ской докторальностью излагают теорию мироздания (архангел Рафаил, кн*. VIII). Язык его пестр. С каким-нибудь ученым ла-тинизированным термином соседствует яркое уличное слово
ёдная глотка войны»). Сравнения его гиперболичны в соот-твии с темой. Сатана — то огненная пирамида, то коршун, _конь, грызущий удила», то лев и тигр. Они придают дина-м повествованию.
Мильтон создал поистине эпос новых времен. Поэты Европы,
хновляемые примером Гомера, много раз пытались приблизи-
я к великому образцу античных прэм и создать нечто подоб-
применительно к своему времени. Пробовали свои силы и
:ар («Франсиада», XVl в.), и Вольтер («Генриада»,
I в.), и многие другие. Подражание вело обычно к творче-
неудаче. Только двум поэтам со времен падения Римской
1ерии удалось подняться до подлинного мастерства в жан-
эпопеи — Данте на рубеже XIII—XIV вв. и Мильтону в
II столетии1.
«Возвращенный рай». Если видеть в поэме Мильтона «Поте-нный рай» иносказательную историю английской революции, и вторая его поэма «Возвращенный рай» тоже своеобразно одолжает размышление о ней. В сущности, и в первой и во вто-й поэмах явно ощущается вопрос: нужно ли было браться за ужие? В первой поэме революция, ее дух, ее бунтующий ~имизм буквально переливаются через край. Во второй — эн-шзма восстания уже нет. На смену приходит смирение и корность.
В первой поэме главный герой — Сатана, во второй — Хрис-Там Христос — сын бога и сам — бог, «видимый образ не-имого». Здесь он — «второй Адам, искупающий вину перед вышним».
«Воспев рай, потерянный непослушанием Адама, пою теперь Эй, возвращенный послушанием нового Адама» (т. е. Христа). ак начинает свою новую поэму Мильтон. Но как переменился ! Поблекли краски на палитре поэта, ослабел его голос, неког-вдохновенный и грозный. Темперамент бунтаря, полного внут-ннего вулканического огня и клокочущей энергии, сменился онерством старика. Там, где раньше были гнев, бунт, протест, «ическая масштабность вселенной, ослепительные краски я, гимны природе и человеку, мрачное величие ада, гордое радание падшего ангела,— теперь, в новом сочинении — хо-одный диспут Христа, которому предписано сопротивляться :яким искушениям, и Сатаны, вяло ведущего свою партию в ом унылом дуэте, препирательстве между Христом и Сатаной, атана, некогда гордый и непокоренный, обуянный гневом и саждой мести, теперь померк и сник. Его сломили «жестокая ^Часть» и «тяжесть болезней» (ведь это Мильтон о себе!). Не о %ести думает теперь Сатана, шо об «окончании зол своих», одна¬ко «без всякой надежды на (спасение».
По условиям «спасения», Христу («новому Адаму») надле-жит выдержать своеобразный экзамен на стойкость перед соб-лазнами. «Соблазны», какие предлагает Сатана Христу, отмета-ются легко, без борьбы. Сначала предлагаются аппетитные яст-ва. Христос, конечно, отвергает трапезу. Затем — богатства. Христос отказывается и от них, ибо они «ослабляют доброде-тель». Истинно царствовать — значит царствовать над самим со¬бой, уметь обуздать свои страсти, управлять своими желаниями, резонерствует Христос. Сатана пытается возбудить в Христе чес¬толюбие, напоминает ему о славе Александра Македонского, Це¬заря, предлагает ему трон царя Давида.
Здесь Мильтон на минуту воспламеняется, гневно порицает «героев», которые ради личной славы превращали города в пе-пел и прах. «Слепое насилие завоевателей можно ли назвать добродетелью?» — вопрошает в поэме Христос.
Упоминается имя Сократа. Христос хвалит греческого фило¬софа, пошедшего ради истины на смерть. Но за истину ли умер Сократ? Может быть, втайне он хотел лишь славы? — Горе тогда Сократу,— заявляет Христос. Сатана предлагает Христу Римскую империю. И от нее от¬казывается испытуемый. Христос при этом произносит анафему Риму. Рим погряз в пороках и насилии. Римляне находили удо¬вольствие в лютости тигров и львов, они человеческую кровь проливали ради забавы. Рим стал притеснителем народов. На¬род-поработитель сам стонет под бременем постыдного рабства. Он достоин своих цепей. Нужно ли разбивать оковы, если народ наложил сам их на себя? К чему внешняя свобода невольникам своих страстей? В этой речи Христа звучит не только осужде¬ние Древнего Рима, но и (пожалуй, больше) — Рима католи¬ческого. |
