| Художническая субъективность включает в себя (помимо осмыс-ления жизни и стихийных «вторжений» душевной симптоматики) также переживание автором собственной творческой энергии, которое издавна именуется вдохновением. Дело в том, что автор ставит перед собой и решает задачи собственно созидательные. Они связаны и с работой воображения (создание вымышленных образов), и с тем, что называют композиционными и стилистическими заданиями (В.М. Жир¬мунский).
Решению творческих задач так или иначе сопутствует напряженная сосредоточенность на них автора, всецелая в них погруженность, связанная и с «муками творчества», и, главное, с радостным ощущением собственных возможностей, способностей, дарований, и с особого рода
душевным подъемом, о котором говорит Сократ в платоновском «налоге «Ион»: поэты «слагают свои прекрасные поэмы <...> лишь в состоянии вдохновения и одержимости»; «исступленность» творца, которым «овладевают гармония и ритм», — это «божественная сила», и без нее цель художника достигнута быть не может1.
Сократу как бы вторит Пушкин, описывая минуты и часы творче¬ства в стихотворении «Осень»:
И забываю мир — и в сладкой тишине Я сладко усыплен моим воображеньем, И пробуждается поэзия во мне: Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне, Излиться наконец свободным проявленьем...
Вдохновение и переживание собственной творческой свободы не-редко обретают у художника форму пристального всматривания, вчув-ствования, вслушивания, чему сопутствует ощущение своей подчиненности чему-то вовне находящемуся, неотвратимому и поистине благому. Эта мысль выражена в стихотворении А.К. Толстого «Тщетно, художник, ты мнишь, что творений своих ты создатель...». ' Большому поэту нередко бывает присуще представление о себе как опишущем под диктовку, фиксирующем единственно нужные слова, которые пришли откуда-то извне, от некоего глубинного бытийного начала, будь то любовь, совесть, долг либо что-то еще, не менее мощное и властное. В «Божественной комедии» («Чистилище». Гл. XXIV. Строки 52—58) говорится, что перья Данте и близких ему поэтов «дослушно на листки наносят <...> смысл внушений»:
Когда любовью я дышу,
То я внимателен; ей только надо
Мне подсказать слова, и я пишу.
А вот строки А.А. Ахматовой о завершении поэтического томления:
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
(«Творчество» из цикла «Тайные ремесла»)
Именно во вслушивании и подчинении чьему-то голосу поэт осуществляет свою творческую свободу. Об этом — одно из стихотво-рений цикла «Ямбы» А.А. Блока:
Да. Так диктует вдохновенье: Моя свободная мечта Все льнет туда, где униженье, Где грязь, и мрак, и нищета.
Свободная творческая устремленность поэтов, как видно, парадок-
сальным образом обретает форму императива, стихийного и загадоч¬ного. По неоспоримо убедительным словам P.M. Рильке, «произве¬дение искусства хорошо тогда, когда оно создано по внутренней необходимости»'.
Печать творческого напряжения неизменно ложится на созданное произведение, в котором, по словам Т.С. Элиота, звучит «голос поэта, говорящего с самим собой»2, или, добавим, голос самого вдохновения. Об этой неявной, но весьма существенной грани художнической субъективности в XX в. писали неоднократно. Искусство, по точным словам Г.Г. Шпета, «включает в себя <...> интимный культ творческих сил»3. Представители немецкой эстетики эпохи романтизма полагали, что художники подражают природе прежде всего в ее творческой силе. В подобном духе высказался Б.Л. Пастернак в «Охранной грамоте». По его словам, в основе искусства — голос силы, ее присутствие4. И этот собственно творческий аспект художественного содержания оказыва¬ется важным для воспринимающих. П. Валери писал: «В произведениях искусства я всегда ищу следы творческого усилия, из которого они возникли и которое интересует меня прежде всего»5.
Данная сторона художнической субъективности (внесмысловая, созидательная, энергийная) тоже порой абсолютизируется в ущерб всем иным. Так, в статье 1919 г. «Утро акмеизма» О.Э. Мандельштам утверж¬дал, что художник — это человек, «обуянный духом строительства», для которого то или иное мироощущение — всего лишь «орудие и средство, как молоток в руках каменщика»6.
Созидательно-творческий импульс художника сказывается в его про¬изведениях по-разному. Автор нередко демонстрирует напряженность своего творческого усилия (вспомним атмосферу поздних бетховенских сонат или нарочито тяжеловесные фразы в романах Л.Н. Толстого). Имея в виду этот тип художественного творчества, Т. Манн писал: «Все, что смеет называться искусством, свидетельствует о воле к предельному усилию, о решимости идти до границы возможностей»7.
Вместе с тем многие высокие художественные творения имеют
колорит непринужденной легкости, артистизма, веселости, «моцарти-аяства», как порой выражаются, — колорит, столь характерный для поэзии Пушкина. Здесь искусство обнаруживает свои связи с игрой. |
