| Вместе с тем патетически-возвышенное из словесного искусства не ушло, в чем убеждает поэзия Марины Цветаевой, где переживания лирической героини явлены открыто и броско: речевые потоки запе-чатлевают мир высоких порывов и страстей, отмеченных трагизмом,— мир предельно напряженных чувств, которым не ведомы какие-либо рамки и границы. О себе Цветаева говорит как о «ни в чем не знавшей меры»:
Что же мне делать, певцу и первенцу, В мире, где наичернейший — сер! Где вдохновенье хранят, как в термосе! С этой безмерностью В мире мер?!
(«Что делать, слепцу и пасынку...»)
Патетически-возвышенное настойчиво давало о себе знать и в творчестве В.В. Маяковского (от пьесы «Владимир Маяковский. Тра-гедия» до поэмы «Во весь голос»).
Если возвышенное (по Шиллеру) имеет индивидуально-личност¬ный характер, то динисийство, во многом ему родственное (и там, и здесь — подвластность человека силам стихийным), сопряжено глав¬ным образом с переживаниями и действиями безликой массы. Диони-сийство стало в XX в. весьма существенной эстетической категорией благодаря Ф. Ницше, автору трактата «Рождение трагедии из духа музыки» (1872). Прекрасное в его традиционном понимании философ
охарактеризовал как аполлоническое начало, наиболее ярко представ-ленное в античной скульптуре и эпосе. Здесь царят чувство меры, мудрый покой, свобода от безудержных порывов и страстей. Но природа человека имеет также другую и, на взгляд Ницше, более существенную сторону. Это — дионисийство как средоточие глубин бытия (аполлоновское же начало, по мысли философа, составляет лишь покрывало стихий, область безвольных созерцаний, предмет которых — иллюзия и обман). Дионисийство являет собой сферу праздничного опьянения (Дионис-Вакх был богом виноделия), чарующих сновиде¬ний и грез, безудержных страстей, душевно-телесных порывов и даже безумия. Будучи «взмахом крыльев тоскующей души», оно наиболее полно и ярко воплощается в музыке, которая понималась .философом как совокупность экстатических звуков в духе Вагнера, а скажем, не классичного Моцарта1. В поздних трудах Ницше дионисийская эсте¬тика предстала как достояние «сверхчеловека», одержимого волей к власти. «Красота там, где я должен хотеть всею волею», — заявляет герой поэмы «Так говорил Заратустра» и называет «созерцание» (опор¬ное понятие предшествующих эстетических теорий) «скопическим косоглазием», которое приписывает своим недругам2. Под созерцанием философ разумеет спокойно-безмятежное восприятие всего, что отме-чено мерой и. упорядоченностью.
То, что Ницше называл дионисийским напором и чрезмерностью, было известно и до него. Во-первых, с его трактовкой празднеств Диониса перекликается кантовская концепция возвышенного: Ницше как бы перенес представление о бушующей стихии, исполненной эстетической чары, из мира природного в реальность человеческую. Во-вторых^ в середине XVIII в. известный исследователь античного искусства И. Винкельман замечал, что эстетически воплощаться могут не только спокойствие и уравновешенность, но и порывы, страсти. Второй род «эстетического выражения» Винкельман оценивал нега¬тивно. Страстность, по его мнению, — это «нечто мимолетное», «она появляется во всех человеческих действиях вначале; уравновешен¬ность, основательность следуют под конец». Ученый утверждал, что одобрение всего необычайного, высокопарного, бьющего на эффект, в частности «наглой страстности поз и действий», составляет всего лишь дань «вульгарному вкусу»3.
Новизна концепции Ницше, как видно, состояла прежде всего в апологии дионисийской безудержности. И эта апология оказалась
весьма созвучной символистской эстетике (в частности, суждениям А А- Блока о «духе музыки») и ряду позднейших умственных построе¬ний. Так, в одной из сравнительно недавних польских работ говорится, что категория прекрасного себя исчерпала и основной эстетической ценностью ныне является воплощение силы, энергии, порыва, т. е. выразительность (экспрессия). Утверждается даже, что «прекрасное ... в современной эстетике не может иметь места, оно непригодно»1.
С другой стороны, ницшеанский культ Диониса неоднократно подвергался суровой критике, в частности — русскими религиозными философами. Так, Е.Н. Трубецкой расценил дионисийскую эстетику как выражение радости «неустройству мира»2. «Дионисовой волне», замечал философ в частном письме, «полагается» разбиваться у нас «под ногами»: «В жизни она нужна не для того, чтобы люди загорались Дионисовым огнем, а для того, чтобы по контрасту и в борьбе с ним зажигался другой, подлинно Божий огонь»3.
Ницшеву дионисийству сродни то, что вслед за М.М. Бахтиным именуют карнавальностью. Здесь эстетическим объектом является телесное начало как воплощение стихийной мощи, энергии, неистре-бимой жизненной силы народного коллектива. Эстетика карнавала, утверждал Бахтин, противостоит «эстетике прекрасного»; она имеет дело с гротескным телом человека, с воссозданием материально-телес-ного низа, лиц с выпученными глазами и разинутым ртом и т. п. . Здесь эстетический предмет разрывает связи не только с прекрасным, но и с возвышенным. |
