| Во времена античности и средневековья возвышенное осознавалось лишь как свойство стиля. У истоков этой традиции — трактат псевдо-Лонгина «О возвышенном» (I в. н. э.). Во второй половине XVIII столетия оно обрело статус эстетической категории и было расценено как равноправное прекрасному. Возвышенное трактуется Э. Берком и вслед за ним И. Кантом как явленность могущества и величия: силы, масштабности, безмерности. В отличие от прекрасного оно связано с хаотичностью, стихийностью, беспорядком, которые вызывают не умиротворяющее созерцание, а душевное потрясение, будят энергию воображения, несообразного разуму. Возвышенное, утверждает Кант, способно устрашать, главное же — оно «возбуждает наши силы», взы¬вает к ним. Как возвышенные философ рассматривает не явления человеческой реальности, а природные стихии. Угрожающие скалы, грозовые тучи, вулканы, ураганы, разбушевавшийся океан, грандиоз¬ные водопады, пишет он, «мы охотно называем возвышенными, потому что они возвышают наши душевные силы над их обычным средним уровнем и позволяют нам обнаруживать в себе совершенно новую способность к сопротивлению, которая порождает в нас мужество померяться силами с кажущимся всевластием природы»1. Возвышен¬ное, как его понимал Кант, широко запечатлевалось в искусстве и литературе разных стран и эпох. Вспомним шекспировские бури (в пьесе того же названия или «Короле Лире»), пейзажи в лермонтовской поэме «Мцыри» или толстовских «Казаках» (Оленина поражает гран¬диозность кавказских гор и приводит в восторг «дикая, до безобразия богатая растительность» в бескрайних лесах).
Дополняя Канта, Ф. Шиллер в специальной работе говорит о возвышенном в собственно человеческом мире и связывает его с героическим бесстрашием и страданиями: «Велик тот, кто побеждает страшное; возвышен тот, кто даже будучи побежден, не знает страха <...> Возвышенное может явить себя только в несчастье». При этом Шиллер связывает возвышенное с аффектами и патетикой. Он говорит о «патетически-возвышенном» и в качестве примера приводит софок-
ловскую Медею1. К месту назвать также шиллеровского Карла Моора («Разбойники»), из более поздней литературы — Митю Карамазова с его исступленными монологами, велеречивого ибсеновского Бранда («Бранд»), твердого духом, но при этом страдающего и смятенного. Возвышенное воплощается здесь в театрально-эффектных словах и жестах, которые рассчитаны на их восприятие широкой публикой, главное же — ознаменованы полнотой самораскрытия. (Напомним суждение М.М. Бахтина: «В патетическое слово говорящий вкладывает себя до конца»2).
В XX столетии возвышенное резко ослабило свои многовековые связи с патетической речью и жестикуляцией. Оно стало воплощаться в формах, характерных для частной жизни людей, обрело более скром¬ные, задушевно-интимные, нередко сдержанные, разговорно-бытовые, «прозаические» формы словесного выражения мыслей и чувств, порой находящиеся на грани с молчанием и в него переходящие. Свидетель-ства тому — пьесы М. Метерлинка (например, «Аглавена и Селизетта») и позднего Ибсена («Строитель Сольнес» и др.). |
