| Установка на сотворение и воссоздание характеров (т. е. как бы живых лиц в многоразличии их свойств) открыла искусству (прежде всего литературе) путь к освоению человеческого мира как средоточия единичного и индивидуального. В характере, пишет В.А. Грехнев, «заключено прочное ядро человеческой индивидуальности, проявлен¬ное ярко и крупно. Психологической предпосылкой для появления характера в литературе становится объемное видение душевной реаль¬ности, накопление психологической зоркости в мире культуры»2.
Теории типизации и воссоздания характерного — это несомненный шаг вперед в постижении искусства как познавательной деятельности. Но эти концепции, укоренившиеся в XIX в., в то же время односто¬ронне Во всяком случае они не объемлют всех форм художественного освоения реальности. Художественная словесность способна постигать реальность и в тех случаях, когда она не имеет дела с характерами и типами. Так, в мифах, сказках, народном эпосе герои совершали определенные поступки, но при этом могли не получать какой-либо характеристики. «Самая проблема человеческих характеров не изна¬чальна в литературном искусстве», — утверждал А.И. Белецкий. И замечал, что в народных сказках и героическом эпосе «действующие лица только вершители действия <...> но о характеристике их не может идти и речи»3. Скупо и клишированно обозначавшиеся переживания всецело зависели от развертывания событий: сказочного героя пости¬гает беда — и «катятся слезы горючие» или его «резвые ножки подко-силися». «В центре внимания писателей, — характеризовал Д.С. Ли-хачев жития в русской литературе конца XIV — началаХУвв., — оказались отдельные психологические состояния человека, его чувства, эмоцио¬нальные отклики на события внешнего мира. Но эти чувства, отдельные состояния человеческой души не объединяются еще в характер»4.
«Внехарактерность» совсем иного рода присуща многим произве-дениям нашего столетия. Мир человека (особенно в литературе «потока
сознания», о которой см. с. 217) постигается как нестабильный, морфный, чуждый какой-либо определенности. Так, Г. Гессе в романе Степной волк» оспаривает традиционную реалистическую литературу, де каждое лицо — «четко обозначенная и обособленная цельность», и азывает соответствующую эстетику поверхностной и дешевой. «В ействительности, — пишет он,— любое "я", даже самое наивное, — о не единство, а многосложный мир, это маленькое звездное бо, хаос форм, ступеней и состояний, наследственности и возмож-нрстей <...> Тело каждого человека цельно, душа — нет. Поэзия <...> по традиции <...> оперирует мнимоцельными, мнимоедиными персо-нажами»1.
Приведенное суждение Гессе весьма симптоматично. Философия и литература XX в. отмечены скепсисом по отношению к человеку как существу одухотворенному и цельному. Этот скепсис доведен до мак-симума в работах постмодернистской ориентации последних десяти-летий (Ю. Кристева, М. Фуко, Ж. Деррида и многие другие). Концепция человека как фатально раздробленного и сломленного, всецело подвластного внерациональным желаниям, естественно, ни-велирует понятия художественного характера, уводит от представления о явленное™ в искусстве личностного начала.
Вместе с тем категория личность в философии, гуманитарных науках, в том числе — в искусствоведении и литературоведении, со-храняет свою актуальность. К ней мы и обратимся. |
