| Игра — это деятельность непродуктивная, не имеющая результатов, содержащая цель в себе самой. В ней выражаются избыток сил и веселость духа. Для игры характерна атмосфера легкости, неозабочен¬ности, беспечности. В своей знаменитой работе «Homo ludens. Опыт исследования игрового элемента в культуре» нидерландский философ И. Хейзинга писал: «Настроение игры есть отрешенность и восторг — священный или просто праздничный <...>. Само действие сопровож¬дается чувствами подъема и напряжения и несет с собой радость и разрядку»1. Игровое начало глубоко значимо в составе человеческой жизни. Оно, как мы уже отмечали (см. с. 51—52), составляет один из атрибутов личностного существования. Вся человеческая культура, согласно Хейзинге, возникла из игры.
Мыслители XIX—XX вв. неоднократно отмечали огромную значи¬мость игрового начала в жизни и искусстве. Об игровом аспекте эстетики Канта мы уже говорили (см. с. 28). В «Письмах об эстетиче¬ском воспитании» (письмо 15) Ф. Шиллер утверждал, что человек только тогда становится в полной мере самим собой, когда он играет. «Все священные игры искусства,— писал Ф. Шлегель,— суть не что иное, как отдаленное воспроизведение игры мироздания»2.
Писатели и ученые (Л. Толстой, Т. Манн, В.Ф. Переверзев) гово-рили даже, впадая в односторонность, что искусство является игровой деятельностью по своей сути, что это — своеобразный вид игры. Ф. Ницще и его последователи, ратуя за максимальное привнесение в искусство игровой легкости, отвергали напряженную серьезность и духовную «отягощенность» художественной деятельности. «Искусство не может нести на себе груз нашей жизни, — писал X. Ортега-и-Гас-сет.— Силясь сделать это, оно терпит крушение, теряя столь нужную ему грациозную легкость <...>. Если вместо тяжеловесных упований на искусство мы будем брать его таким, как оно есть, — как развлечение, игру, наслаждение, — творение искусства вновь обретет свою чарующую трепетность»3. В том же духе — и с еще большей резкостью —
высказываются представители современного постструктурализма, для которых словесное искусство — это игра риторических фигур, «танец пера». Р. Барт, всемирно известный французский филолог, предста¬витель структурализма и постструктурализма, понимал писательскую деятельность и читательское восприятие как игру с языком, при которой главное — это удовольствие, получаемое от текста, ибо в искусстве «ароматная сочность» важнее знаний и мудрости1.
Подобного рода абсолютизация игрового начала художественной деятельности уязвима, ибо она догматически сужает сферу искусства. А.А. Ухтомский, который был не только прославленным ученым-фи¬зиологом, но и замечательным гуманитарием, имел достаточные осно¬вания для резкой полемики с пониманием искусства как развлекающей и ублажающей игры: «Искусство, ставшее только делом «удовольствия и отдыха», уже вредно, — оно свято и бесконечно только до тех пор, пока судит, жжет, заставляет гореть <...> Бетховен творил не для человеческого «удовольствия», а потому, что страдал за человечество и будил человека бесконечными звуками»2.
Игра (подобно всем иным формам культуры) имеет определенные границы и рамки. Игровое начало так или иначе окрашивает творче¬скую (в том числе и художественную) деятельность человека, ее стимулирует и сопровождает. Но игра как таковая принципиально отличается от искусства: если игровая деятельность непродуктивна, то художественное творчество направлено на результат — на создание произведения как ценности. При этом игровая окраска художественно-творческого процесса и самого творения искусства может быть не столь уж ярко выраженной, а то и вовсе отсутствовать. Наличествует же игровое начало в поистине художественных произведениях главным образом в качестве «оболочки» авторской серьезности. Ярчайшее сви¬детельство тому — поэзия Пушкина, в частности роман «Евгений Онегин». |
