| Эстетизм агрессивный, отвергающий иные ценности, часто ока-зывается связанным с фанатической сосредоточенностью на будущем либо с элитарной оторванностью от образа жизни и интересов боль-шинства, с иронической надменностью. Этот род мироотношения парадоксальным образом ведет к ослаблению и даже притуплению живого, непосредственного эстетического чувства: непомерное потреб-дение красоты грозит обернуться пресыщением. Жизнь, превращенная В нескончаемую погоню за эстетическими переживаниями, рискует оказаться пустой и бесплодной. По словам С. Киркегора, «тот, кто отвергает этический путь жизни сознательно и выбирает эстетический, уже не живет эстетической, т. е. непосредственной жизнью»1. Неуди-вительно, что эстетизм нередко оборачивался для художников духов¬ными драмами и даже трагедиями, зеркалом чего стал роман Т. Манна «Доктор Фаустус».
На протяжении последних десятилетий дала о себе знать и иная форма эстетизма, свободная от ницшеанского культа силы. Она связана с тем, что именуется постмодернистской чувствительностью. Ощуще¬ние мира как хаоса, в котором нет места каким-либо смысловым орйентациям, здесь воплощается в исполненной иронии «метафори¬ческой эссеистике», склонной к фантастике и пародированию, при¬званной доставлять удовольствие своей аморфностью, неопределен¬ностью, загадочностью2. Эстетизм, как видно, многолик3.
Нежелательной крайностью противоположного характера является антиэстетизм. В пору упрочнения христианского сознания отверже¬ние эстетических ценностей обусловливалось жесткостью полемики с языческим тяготением ко всяческой роскоши4. В близкие же нам )фемена оно диктовалось безудержной апологией научного знания ^вспомним в этой связи «Разрушение эстетики» Д.И. Писарева, а также •Цитирование искусства тургеневским Базаровым) либо прямолиней¬но-догматической защитой ценностей этических, как у позднего Тол¬стого, который в трактате «Что такое искусство?» писал: «Понятие красоты не только не совпадает с добром, но скорее противоположно ему <...> Чем больше мы отдаемся красоте, тем больше мы удаляемся от добра»5. Подобного рода подозрительно-недоверчивое отношение к эстетическому было спародировано А.П. Чеховым (безнравственно носить бороду, если из нее можешь сделать подушку для бедного). При всей односторонности антиэстетизм в ряде ситуаций имел и серьезные человеческие резоны. По словам И.И. Виноградова, «крестовый поход нравственности против эстетики» явился закономерным следствием
«сосуществования под одним небом красоты и зла», с чем не должно мириться нравственное чувство1.
Если антиэстетизму XIX в. было присуще некоторое жертвенное благородство, то в истекшем столетии (особенно в 20—40-е годы) не¬доверие к эстетическому, распространившись в нашей стране еще более широко, обрело бездушный, казенный, принудительный характер: понятие эстетического в атмосфере повсеместной идеологизации куль¬туры находилось под полузапретом, оно возродилось в общественном сознании лишь в пору «оттепели» — в середине 1950-х годов.
В начале XX в: были предприняты опыты преодоления крайностей эстетизма и антиэстетизма. Так, С.Н. Булгаков, придавая огромное значение эстетическим эмоциям («благодаря красоте у человека выра¬стают крылья, он чувствует себя не комком материи или двуногой обезьяной, но бесконечным духом, питающимся абсолютным и боже¬ственным»), в то же время говорил, что апология эстетического при игнорировании ценностей иного рода нежелательна и даже опасна: «Эстетические восприятия пассивны: они не требуют подвига, напря¬жения воли они даются даром, а то, что дается даром, способно развращать» . Сходную мысль позже высказал М.М.Бахтин. Он отме¬тил, что «эстетическое видение» оправданно и насущно, поскольку не претендует быть «философским видением единого и единственного бытия»3. Таким образом, в сфере культуры (включая современную) насущны (в качестве ее нормы) мирное взаимодействие и гармония между эстетическими и всеми иными (познавательными, этическими, жизненно-практическими) сторонами сознания и деятельности людей. |
