| Ну вот, дело Пушкина и решено! — сообщил граф Мило-радович, петербургский военный генерал-губернатор, состо¬явшему при нем полковнику по особым поручениям Федору Николаевичу Глинке.
Пройдя затем из приемной в кабинет и по обыкновению сняв мундир, продолжал:
— Знаешь, душа моя, когда я вошел к государю с тетрадью, накануне за этим столом собственноручно заполненной Пуш¬киным своими недозволенными сочинениями, и подал сие сокровище, я присовокупил: «Здесь все, что разбрелось в пуб¬лике, но вам, государь, лучше этого не читать!» И как ты ду¬маешь, что он? Улыбнулся на мою заботливость.
Потом я рассказал, как у нас вышло дело. Мне ведд> веле¬но было взять его и забрать все его бумаги. Ноясчел более деликатным пригласить Пушкина к себе. Вот он и явился... На вопрос о бумагах отвечал: «Граф, все мои стихи сожжены! У меня ничего не найдется на квартире, но, если вам угодно, все найдется здесь»,— и указал пальцем на свой лоб. Затем заявил, что'готов тут же вновь написать все когда-либо им сочиненное (разумеется, кроме печатного) с отметкою, что его и что разошлось под его именем.
И представь, сел за стол и исписал целую тетрадь!
Внимательно меня слушавший государь спрашивает: «А что ж ты сделал с автором?» — «Объявил ему от имени ва¬шего-величества прощение!..» — говорю я. «Не рано ли?* — нахмурился государь. И еще подумав, прибавил: — Ну, коли уж так, то мы распорядимся иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и с соответствующим чином при соблюде-нии возможной благодарности отправить служить на юг...».
— А ведь еще недавно,— продолжал Милорадович,— госу-дарь имел намерение сослать его в Сибирь за то, что наводнил Россию возмутительными стихами. И вот как все обернулось: на юг...— закончил граф свой рассказ, не то сожа¬лея, не то радуясь решению царя.
В тот же час дело завертелось и, как свидетельствует Ф. Н. Глинка, исполнялось буквально по решению.
Между тем друзья Пушкина, еще ранее узнавъчтр его куда-то ссылают, чуть ли не в Соловки, принялись хлопотать о нем. За поэта вступился влиятельный нри дворе В. А. Жу¬ковский, считавший его надеждой российской словесности. «Неизменный друг» П. Я. Чаадаев бросился к историку Н. М. Карамзину: умолял его просить о заступничестве им¬ператрицу Марию Федоровну, а также графа Каподистрию, тогдашнего министра иностранных дел. Не сидели сложа ру¬ки и Гнедич, Александр Тургенев, Оленин. |
