| умирание людей, сердца которых устали от страха и жути, стали каменными), и «Кануны» В.И. Белова (репрессии в русских деревнях на рубеже 1920—1930-х годов), и «послеоттепельные» произведения, посвященные лагерной теме («Один день Ивана Денисовича» и «Ар-хипелаг Гулаг» А.И. Солженицына, рассказы В.Т. Шаламова, например «Надгробное слово» из книги «Артист лопаты»). Здесь трагическое (как ужасное, если прибегнуть к формуле Н.Г. Чернышевского) утрачивает свои многовековые связи с возвышенным и героическим, но обретает беспрецедентную напряженность и глубину, ибо приближает воссоз-даваемое к жизненному опыту великого множества людей.
Формы художественного запечатления трагических ситуаций и лиц разнообразны. До XIX столетия трагедия — это по преимуществу вы-сокий поэтический жанр. В близкие нам эпохи (особенно в XX столетии) собственно трагедия заметно потеснилась и уступила место освоению трагизма в повествовательно-прозаической форме. Трагиче-кий герой при этом, как правило, лишается ореола исключительности и предстает как человек обыкновенный, нередко в высоком смысле этого слова, каков, например, герой романа Г.Н. Владимова «Генерал и его армия».
Рассмотренные роды трагического взаимосвязаны, нередко пере-секаются и друг в друга переходят. Общая их черта — художественное постижение человеческого в человеке, находящегося в ситуации экс-тремальной. Жизненные положения, исполненные трагизма, как пра-вило, осознаются писателями как не исчерпывающие человеческого существования, в качестве одной из его граней. Трагический жребий выпадает на долю отдельных людей и их групп, порой — целых наций и эпох. Он не предначертан фатально каждому из живущих. Знамена-тельны слова Н.С. Гумилева: «...жизнь, чудовищная сводня, выкинула мне недобрый жребий» (стихотворение «Ягуар» из книги «Романтиче-ские цветы»). Вспомним и пастернаковского «Гамлета»: «Если только можно, Авва Отче, / Чашу эту мимо пронеси». Здесь — евангельская реминисценция (см. Мф, 26.39; Мр, 14.36).
Но на протяжении полутора последних столетий (от Шопенгауэра и Ницше к атеистическому экзистенциализму и постмодернизму) бытует и иное понимание трагизма: как извечной сущности бытия, как некой неустранимой доминанты человеческого существования1. По
дрбное «разбухание» области трагического до пантрагизма парадок-сальным образом, а в то же время закономерно ведет к отвержению этой категории. В соответствии с концепцией «трагизма без берегов» катастрофичность человеческого бытия составляет его главное, сущ-ностное свойство, а жизнь как таковая безысходна и бессмысленна. Напомним в этой связи пьесу Л.Н. Андреева «Жизнь человека», или прозу Ф- Кафки, или «театр абсурда», где на,смену собственно траги-ческому приходят трагикомическое и трагифарсовое.
Наряду с трагическим в искусстве и литературе наличествуют такие формы освещения жизненных противоречий, как драматизм и элеги-ческое1. |
