| Такова одна из форм (едва ли не важнейшая) эмоционального постижения и художественного освоения жизненных противоречий. В качестве j-монастроения — это скорбь и сострадание. В основе траги-ческого — конфликты (коллизии) в жизни человека (или группы лю¬дей), которые не могут быть разрешены, но с которыми нельзя и примириться. Традиционное (классическое) понимание трагического намечено Аристотелем (суждения о трагедии как жанре) и обосновано эстетикой романтизма (Шиллер, Шеллинг) и Гегелем. Трагический герой здесь рассматривается как сильная и цельная личность, попавшая в ситуацию разлада с жизнью (иногда и с собою), не способная согнуться и отступиться, а потому обреченная на страдания и гибель. Трагическое в таком его понимании связано с представлением о невосполнимой утрате человеческих ценностей и одновременно — с верой в человека, обладающего мужеством и остающегося верным себе даже перед лицом неминуемого поражения.
Трагические ситуации нередко порождаются ошибками, заблужде-ниями, преступлениями героев, которые сами же оказываются их жертвами. Таковы софокловский Эдип и шекспировские Макбет и его супруга, у Пушкина — Алеко, Борис Годунов и Григорий Отрепьев, Сальери и Германн. Трагизмом подобного же рода отмечены облик и судьба лермонтовских Печорина и Демона, Раскольникова и Ивана
Карамазова у Достоевского. Трагической вине, истолковав ее по-сво¬ему, придал универсальное значение Гегель. По его мысли, трагический герой, будучи верен своему нравственному принципу, вместе с тем виновен, потому что нарушает целостность бытия1.
Трагическое сопряжено не только с неправотой и демоническими страстями людей, претерпевающих страдания, но и с их фатальной незащищенностью от идущих извне недобрых к ним стихий. Таковы верные лучшему в себе Джульетта и Ромео, лермонтовский Мцыри, князь Мышкин у Достоевского, герой рассказа В.Т. Шаламова «По¬следний бой майора Пугачева», Настена в повести В.Г. Распутина «Живи и помни», твердые духом и безвинно обреченные на суровые жизненные испытания и катастрофы. В этом же ряду — судьбы ряда героев военной прозы: «Убиты под Москвой», «Это мы, Господи» К.Д- Воробьева, «Прокляты и убиты» В.П. Астафьева, «Красное вино победы» и «Шопен, соната номер два» Е.И. Носова. Подобного рода ситуации вполне согласуются с традиционными представлениями о трагическом как уделе людей духовно сильных, подвижников и геро¬ических личностей.
Литература последних двух столетий запечатлела и иного рода трагизм: бессмысленное мученичество людей, которому сопутствует ломка не только их судеб, но и душ,— людей смятенных и растерянных, не сумевших устоять перед лицом жестоких испытаний, сохранить и проявить твердость духа. Здесь, отмечает современный ученый, уже нет места «для свободного действия и подвига» героя, «отстаивающего высшие ценности»: трагедия мучеников в том, что они «сметаются (жестокой реальностью.— В.Х.), как мусор»2. Подобные жертвы катак¬лизмов истории достойны сочувственного внимания, сострадания и симпатии, но, в отличие от возвышенно-трагического героя, за кото¬рого ратовала классическая эстетика, они не в состоянии вызвать чувство гордости за человека. Такого рода лица и ситуации имеют место уже в литературе сентиментализма, позже — у Пушкина. Вспомним «сущего мученика 14 класса», станционного смотрителя Самсона Вы-рина, волею судьбы разлученного с дочерью — единственно близким ему существом, или Евгения из «Медного всадника»: «Увы! Его смя¬тенный ум / Против ужасных потрясений / Не устоял». К месту назвать и таких персонажей Достоевского, как Катерина Ивановна Мармела-дова и капитан Снегирев. |
