| Значимость для искусства и литературы смеха и всего с ним связанного трудно переоценить. Смех как грань сознания и поведения человека, во-первых, является выражением жизнерадостности, душев-ной веселости, жизненных сил и энергии и при этом — неотъемлемым звеном доброжелательного общения (вспомним толстовских Николая и Наташу Ростовых в доме дядюшки после охоты). И, во-вторых, смех — это форма неприятия и осуждения людьми того, что их окружает, насмешка над чем-либо, непосредственно-эмоциональное постижение неких противоречий, нередко связанное с отчуждением человека от того, что им воспринимается. Этой стороной смех связан с комическим (от др.-гр. «комос» — деревенский праздник). О комическом как ис-точнике смеха (прежде всего насмешливого) писали много (Аристотель, Кант, Чернышевский, А. Бергсон), разумея под ним некое отклонение от нормы, нелепость, несообразность; промах и уродство, не причи¬няющие страданий; внутреннюю пустоту и ничтожность, которые Йрикрываются притязаниями на содержательность и значи-ость; косность и автоматизм там, где нужны поворотливость и
гибкость.
На ранних этапах истории человечества смех наиболее ярко обна-руживал себя как массовый и бытовал главным образом в составе праздничных ритуалов. В широко известной книге М.М. Бахтина о Ф. Рабле карнавальный смех обрисован как весьма существенная грань культуры (прежде всего народной) разных стран и эпох. Ученый охарактеризовал этот смех как всенародный (создающий атмосферу всеобщего единения на почве жизнерадостного чувства), универсальный (направленный на мир в целом, в его вечном умирании и возрождении, и прежде всего — на его материально-телесную и одновременно праз¬дничную сторону) и амбивалентный (составляющий единство утверж-
дения неисчерпаемых сил народа и отрицания всего официального как государственного, так и церковного: всяческих запретов и иерархиче¬ских установлений), главное же — как выражающий и осуществляю¬щий свободу и знаменующий бесстрашие1. Карнавальному мироощущению, по Бахтину, присущи веселая относительность, пафос смен и обновлений, релятивизация мира2. И в этом просматриваются черты сходства между бахтинской карнавальностью и Ницшевым дионисийством.
Концепция карнавального смеха (книга о Рабле была опубликована в 1965 г.) оказала большое и, несомненно, благотворное воздействие на культурологию, искусствоведение и литературоведение последних трех десятилетий, порой вызывая и критику. Так, обращалось внимание на не учтенную Бахтиным связь карнавальной «раскованности» с жестокостью, а массового смеха с насилием3. В противовес бахтинской книге говорилось, что смех карнавала и повестей Рабле — сатанин¬ский4. Горестный, трагический подтекст книги Бахтина о Рабле, со¬здававшейся в 1930—1940-е годы, явственно обнаруживается в недавно опубликованной рукописи ученого, где говорится, что жизнь по своей сути (во все времена) пронизана преступностью, что «тона любви» в ней заглушены и лишь «время от времени звучат освобождающие тона сатурналий и карнавала» . |
