| Новое время (сначала в Италии, позже в других странах Западной Европы, а на протяжении двух последних столетий и в иных регионах) ознаменовалось появлением и упрочением мифов иного рода, нежели прежние, исторически ранние. Мифотворчество ныне стало уделом не столько народов как целостностей, сколько отдельных общественных групп (как правило, привилегированных): порой мифы являются пло¬дом деятельности отдельных лиц в области философии, науки, искус-ства, публицистики. Если прежде мифы составляли достояние общенародное, то ныне они принадлежат элитам и/или так называе¬мому массовому сознанию.
При этом неомифология, нередко именуемая вторичной, лишена устойчивости, стабильности, надэпохальной надежности исторически ранних мифов. Ослабляются связи новых мифов с преданием, их жизнь оказывается зависимой от сменяющих друг друга «веяний времени» и мод, что (заметим, забегая вперед) особенно характерно для XX столетия.
Становится во многом иным и само содержание мифологии. Наряду с мироприемлющими мифами, преобладавшими ранее, получают ши¬рокое распространение (начиная с эпохи романтизма — по нарастаю¬щей) мифы утопические, отвергающие прошлое и настоящее человечества во имя светлого, идеального будущего, а также мифы трагические и пантрагические, тотально пессимистические и нигили¬стические. Эти весьма разнонаправленные мифы неотвратимо вступа¬ют в конфликт с исторически ранними мифологиями и с традиционными верованиями как таковыми, включая монотеистиче¬ские. Далеко не всегда они «ладят» между собой. Так, ренессансный миф о безграничных возможностях добивающегося счастья человека, поле действия которого — вселенная, а силы равны божественным2, не согласуется с декартовского толка рационализмом, породившим миф о Разуме как сути и призвании человека, способного до конца познать реальность. Подобным же образом исключают друг друга мифы о
«сверхчеловеке» (Ницше) и пролетариате как преобразователе мира и спасителе человечества (Маркс); о человеке как идущем «вперед и выше» (Горький) и о нем же как «виде хищных обезьян, постепенно заработавших на своем так называемом «духе» манию величия» (Т. Лессинг, один из сторонников «философии жизни»; начало XX в.). В последние десятилетия черты мифа порой обретают понятие струк¬туры, которая универсализуется и возводится в абсолют в качестве общебытийного начала. В одних случаях (структуралистский вариант) структура мыслится как строго упорядоченная и равная самой себе, в других (постструктурализм, деконструктивизм), напротив, как не име-ющая центра и аморфная. Постмодернистская концепция тотальной неупорядоченности мира порой находит формы выражения, родствен¬ные мифологической архаике. Так, в работе Ж. Делеза «Платон и симулякр» (1966) запечатлен зловещий образ «антилогоса»: симулякр олицетворяется. Это некое злобное, агрессивное существо, которое, танцуя, с предельной скоростью испускает губительные токи идей вечности и порядка, порождая в людях страх перед наказаниями.
Общественное сознание истекшего столетия более, чем в предыду¬щие века, подвластно мифологическим искажениям реальности. Об этом в предельно жесткой форме, имея в виду прежде всего утопические концепции своего времени, говорил в 1920-е годы А.А. Ухтомский: «Может быть, большинство человеческих теорий окажется "бредом"»1. Правомерно предположить, что и некоторые из ныне популярных научно-философских концепций со временем будут расценены как дань мифотворчеству, не адекватному истине. |
