| В разные эпохи предпочтение отдавалось различным видам искус-ства. В античности наиболее влиятельна была скульптура; в составе эстетики Возрождения и XVII в. доминировал опыт живописи, которую теоретики обычно предпочитали поэзии; в русле этой традиции — трактат раннего французского просветителя Ж.-Б. Дюбо, полагавшего, что «власть Живописи над людьми более сильна, чем власть Поэзии»1.
Впоследствии (в XVIII, еще более — в XIX вв.) на авансцену искус-ства выдвинулась литература, соответственно произошел сдвиг и в теории. Лессинг в своем «Лаокооне» в противовес традиционной точке Зрения акцентировал преимущества словесного искусства перед живо-писью и скульптурой. По мысли Канта, «из всех искусств первое место удерживает за собой поэзия*2. С еще большей энергией возвышал словесное искусство над всеми иными В.Г. Белинский, утверждавший, Что поэзия есть «высший род искусства», что она «заключает в себе все элементы других искусств» и потому «представляет собою всю целость Искусства»3.
В эпоху романтизма роль лидера в мире искусства с поэзией делила Музыка. Позже понимание музыки как высшей формы художественной Деятельности и культуры как таковой (не без влияния Ницше) получило небывало широкое распространение, особенно в эстетике символистов. Именно музыка, по убеждению А.Н. Скрябина и его единомышлен-ников, призвана сосредоточить вокруг себя все иные искусства, а в конечном счете — преобразить мир. Знаменательны слова А.А. Блока (1909): «Музыка потому самое совершенное из искусств, что она Наиболее выражает и отражает замысел Зодчего <...> Музыка творит МИр. Она есть духовное тело мира <...> Поэзия исчерпаема <...> так к?к ее атомы несовершенны — менее подвижны. Дойдя до предела своего, поэзия, вероятно, утонет в музыке»4.
Подобные суждения (как «литературоцентристские», так и «музы-Хоцентристские»), отражая сдвиги в художественной культуре XIX— Начала XX вв., вместе с тем односторонни и уязвимы. В противовес иерархическому возвышению какого-то одного вида искусства над всеми иными теоретики истекшего столетия подчеркивали равноправие
форм художественной деятельности. Не случайно широко бытует словосочетание «семья муз».
XX век (особенно в его второй половине) ознаменовался серьез¬ными сдвигами в соотношениях между видами искусства. Возникли, упрочились и обрели влиятельность художественные формы, опираю¬щиеся на новые средства массовой коммуникации: с письменным и печатным словом стали успешно соперничать устная речь, звучащая по радио, неглавное, визуальная образность кинематографа и телеэк¬рана.
В связи с этим появились концепции, которые применительно к первой половине столетия правомерно называть «киноцентристски¬ми», а ко второй — «телецентристскими». Практики и теоретики ки¬ноискусства неоднократно утверждали, что в прошлом слово имело гипертрофированное значение, а ныне люди благодаря кинофильмам учатся по-иному видеть мир; что человечество переходит от понятий¬но-словесной к визуальной, зрелищной культуре. Известный своими резкими, во многом парадоксальными суждениями теоретик телеви¬дения М. Маклюэн (Канада) в своих книгах 60-х годов утверждал, что в XX в. произошла вторая коммуникативная революция (первой было изобретение печатного станка): благодаря телевидению, обладающему беспрецедентной информативной силой, возникает «мир всеобщей сиюминутности», и наша планета превращается в своего рода огромную деревню. Главное же, телевидение обретает небывалый идеологический авторитет: телеэкран властно навязывает зрительской массе тот или иной взгляд на реальность. Если раньше позиция людей определялась традицией и их индивидуальными свойствами, а поэтому была устой¬чивой, то теперь, в эпоху телевидения, утверждает автор, личное самосознание устраняется: становится невозможным занимать опре¬деленную позицию дольше, чем на мгновение; человечество расстается с культурой индивидуального сознания и вступает (возвращается) в стадию «коллективной бессознательности», характерной для племен¬ного строя. При этом, полагает Маклюэн, у книги нет будущности: привычка к чтению себя изживает, письменность обречена, ибо она слишком интеллектуальна для эпохи телевидения1. В этих суждениях много одностороннего, поверхностного и явно ошибочного (жизнь показывает, что слово, в том числе письменное, отнюдь не оттесняется на второй план, тем более — не устраняются по мере распространения и обогащения телекоммуникации). Но проблемы, поставленные ка-надским ученым, являются весьма серьезными: соотношения между визуальной и словесно-письменной коммуникацией сложны, а порой и конфликтны. |
