| Сленг не присущ людям, переживающим упадок сил, апатию или депрессию. Он подобен виду спорта, манифестации жизненных сил через игровую, состязательную деятельность. И, конечно же, это важнейший фактор социализации: по языку, в том числе по степени отступления его от литературных норм, можно сразу определить доминирующие характеристики личности собеседника. Остроумным может быть лишь человек, тонко чувствующий язык, а владение сленгом и умение видеть создающие его схемы — это вид остроумия.
Умение молодежи «шифроваться» и «стучать по блату» мы в целом должны воспринимать не как объявление нам войны, а как языковую игру, средство взаимооценки и консолидации. Ведь умение создавать свои собственные метафорические фразы, сравнительные и фразеологические модели на основе существующих в конечном счете приводит к ощущению себя внутри языковых «координат» и может обучить моделям языка не хуже, чем ученая лекция. Поэтому наш главный вопрос должен заключаться не в том, как наказывать за «музыку», а в том, как ее использовать в качестве фактора подлинного роста формирующейся личности.
- Вот вожатый трамвая призывает: «Граждане, коцайте ксивы! Непрокоцанная ксива не катит за отмазку» (призыв компостировать абонементные талоны — «Большой словарь жаргона», 2000). Как откликнутся пассажиры, какова будет реакция? Дружное возмущение? Ужас? Скорее это вызовет улыбки и дружный смех: понятно, что вагоновожатый иро-низирует над сленгом, а не восхищается им. Жаргон, если умело подшучивать над ним, вообще располагает к улыбке. Правда, одно выражение другому рознь. Машина может быть тачкой, лайбой, кэбом, «бумером», «мерином», «феррари» (о «Запорожце» — он же «запор»), «копейкой»... И это лишь вносит в речь дополнительный экспрессивный компонент. А вот девушка, поочередно являющаяся прищепкой, мочалкой, чувихой, шушерой, шмарой, вороной, просто обязана обидеться, и это надо ей внушить. Оскорбление, даже метафорическое, может и должно вызывать не улыбку, а гнев.
Сленг естествен для групп общей ценностной ориентации как консолидирующее, выделяющее и обособляющее средство, как фактор субкультуры и собственной языковой среды. Молодежный сленг почти утратил функцию обособления, т. е. того, что «шифрует» сообщение, делая его понятным только для участников группы. Сами подростки и юноши считают, что выражения из сленга можно легко понять; но главное заключается в том, чтобы умело употреблять их, обладать богатым лексическим запасом, а это сродни стремлению модно одеваться. Действительно, понятия «прикольный», «куртец», «кроссы», «нешевелизм», «стоящий», «неслабый» отнюдь не претендуют на звание «тайнописи»: они построены на легко угадываемых основах, сразу понимаются, в том числе по объединяющим некоторые слова морфемным
моделям (например, с суффиксом однократности -ну-). Ме-тафорический строй жаргона, делающий его богатым и экс-прессивным средством самовыражения, также довольно прост. А подлинно обособляющие выражения вроде хрестоматийных «шнурков в стакане» довольно редки: современный молодежный сленг не рассчитан на присутствие посторонних, на их активное внедрение в языковую среду группы.
Но молодежный сленг — не только фирменная марка, но и модель языка: строится он на русскоязычных моделях (даже когда лексическая база состоит из заимствованных понятий, происходит их ассимиляция) и может стать средством подсознательного, и потому наиболее прочного, усвоения морфологии, словообразования (с соответствующими значениями морфем) и синтаксиса. Человек, освоивший моде¬ли жаргона, не может не чувствовать языка: он его усваивает автоматически. Однако, если жаргон становится единствен-ными «языковыми очками», средством первичного освоения мира, — это языковая диверсия.
Для учителя на первых порах жаргон может быть одним из средств завоевания авторитета (но это вовсе не значит, что «закрой кормушку: кишки простудишь» — лучшая форма замечания) и одновременно — объектом лукавой усмешки (при безупречном владении литературным языком и знании его образцов). А затем — сорняком, который можно, уже с позиций авторитетной инстанции и принятого группой опытного и компетентного собеседника, устранить, показав, например, такой перевод Пушкина неизвестным автором: «Кабы я была кингица! — спичит фёрстая гёрлица». И этим — достигнуть дружного смеха класса и столь же единодушного восприятия жаргона как чисто языковой игры, не противостоящей литературному языку, который останется важнейшей ценностной системой. |
