| Но, если лексическое жаргонное наполнение стало средством мышления, распад личности предрешен: подросток, «загасившийся» под «крутого тина», тем более — учитель, у которого случился «закос под блатного», формирует новую систему ценностей. И главное для него, осознает он это или нет, — то, на что наиболее часто указывает жаргонная лексика, рассыпаясь в этих случаях фейерверком синонимов. Например, набухаться, нафанериться, надраться, накиряться, удринчитъся, надрызгаться, нафлакониться, натрескаться и пр. Такая лексика похожа на подростка, срывающего покрывала, взламывающего барьеры, тайны и нравственные табу, естественные для человека. А значит, она метит личность, ущербную духовно и физически. У подростка это пройдет, у взрослого — оборачивается недугом, который свидетельствует об опасном комплексе неполноценности.
Очень важно то обстоятельство, что жаргон наиболее употребим в обществе, находящемся в состоянии кризиса, болезненной смены ориентиров; вместе с людьми язык (в его речевом функционировании) ищет пути развития, отражает то, что приходит в жизнь общества, становясь доминантами. Поэтому анализ жаргона как культурно-речевого явления начнем не с отвержения и не с восторгов по поводу действительного языкового чутья «изобретателей» новых слов, а с анализа этого явления в его своеобразии. И проведем четкую разделительную черту между молодежным сленгом, являющимся соревновательной игрой, видом спорта, агоном, и арго преступного мира, способным изменить круг социальных ориентиров личности и являющимся преддверием тюремных нар. Тем не менее те слова, которые это арго внедрило в молодежную среду, нужно знать и уметь профессионально устранить из речевого обихода воспитанников.
Сленг — психологически и социально мотивированный комплекс слов и оборотов, и при всей языковой общности они функционируют как совершенно самостоятельный речевой континуум. И нельзя согласиться с исследователями, подчеркивающими «неосознанность» его употребления: он применяется вполне осознанно, становясь формой соревнования и личностного самоутверждения (социальной идентификации); более того, жаргону учатся, он образует широкий пласт в соответствующих словарях. Таким образом, необходимо серьезное рассмотрение жаргона, несводимое к постоянным «нельзя», «плохо», «так не говорят».
Школьники все чаще объясняются на жаргонной лексике — мы знаем, почему. Но не всегда знаем, что делать. Во-первых, надо лишить этот квазиязык его романтического ореола: показать, что мы тоже знаем его и неплохо им владеем (запомним: учитель должен знать молодежный сленг и уметь прекрасно объясняться на нем), но подчеркиваем такого рода «языковой романтизм» как стоящий ниже нашего собственного достоинства. Не с гордым видом удаляться, а поддерживать «прибащанную» беседу, приводя собеседников либо к непониманию (все-таки знаем мы больше, а это первое условие авторитетности), либо к умению вместе с нами задорно смеяться над такими словами. Ученик, признающийся: «Мы этого слова не знаем: мы вообще многого здесь не знаем!» — очень важная веха на пути к педагогическому эффекту. Сленг — своего рода тезаурусное превосходство («А я вот что знаю!»); когда учитель обнаруживает компетентность и в этом (ПРИ ОДНОЗНАЧНО ОТРИЦАТЕЛЬНОМ ОТНОШЕНИИ!), пропадает охота к словесному «состязанию». Во-вторых, детабуирование, приводящее к обыденности и отмиранию этих слов: как анекдот с бородой, став обыденными, они никому не нужны! Когда плод перестает быть запретным, он чаще всего оказывается ненужным: «А еще какие крутые словечки вызнаете?А еще?Мало. Салажийуровень, еще!» Важно, что в таком общении происходит «десакрализация» жаргонизмов: они «почему-то» становятся менее интересными и менее употребимыми: если нет табу, зачем тогда и употреблять? Но такую «игру» нужно внезапно начать (только если учитель уже стал авторитетным для класса) и вовремя прекратить — впрочем, о прекращении ребята позаботятся сами, когда жаргонный словопоток лишится всех экспрессивных потенциалов и притягательности. |
