| Дефразеологизация фамусовского «И говорит, как пишет», указывающего на тяготение Чацкого к красноречивым московским «архивным юношам», приводит к совершенному искажению смысла фразы, написанной в сочинении школьника: «Чацкий не говорит, а пишет, и это делает его опасным». Что же столь опасно в Чацком? Его молчаливое тяготение к перу и бумаге? Но ведь у Грибоедова значение совершенно иное! Он имел в виду «архивных юношей» — шеллингианцев-романтиков, усвоивших взгляды немецкой философии тех лет.
Омографы — слова, одинаковые в написании, но различные в произношении. Средством различения таких слов в устной речи выступает наиболее часто ударение; в этом слу-чае именно от него зависит, будет ли слово точно сказано и правильно понято. Характерным может быть тот, кто обладает сильной волей; характерное — типичное; видение — присущее человеку качество, видение — образ, не существующий в реальности.
На пересечении различных значений возникает каламбур — фонетическая или семантическая игра слов. Это «использование многозначности (полисемии), омонимии или звукового сходства слов с целью достижения комического эффекта» («Литературный энциклопедический словарь»). Вчитаемся в стихи Д. Минаева:
Бедняки снесут — Сладко ли, не сладко ли — Всё: по шее ль бьют, Лупят под Сирому — сна нет,
Давит зло, как тать, его,
И один ответ —
Гнать, и гнать, и гнать его («Кумушки»).
Стоит лишь произнести выделенные слова — и замысел поэта, который «даже к финским скалам бурым обращался с каламбуром», будет ясен: Паткуль — обер-полицмейстер Петербурга, Игнатьев — генерал-губернатор. К каламбурам от-носятся и знаменитые «Бес лести предан» — трансформация аракчеевского девиза, и «Ямыслю, следователь, но я существую» на месте «Cogito ergo sum» P. Декарта. Ф. Кривин начинает миниатюру «Каламбуры» так:
Пушкин где-то пишет, что будущее представляется ему не в розах. Сама напрашивается рифма: в неврозах. Будущее не в розах, а в неврозах.
{Кривин Ф. Д. Хвост павлина. — Ужгород, 1988. — С. 594.)
Семантическое расподобление слова может играть существенную роль в создании художественного образа. Так, с появлением слова «спутник» в значении «космический лета-тельный аппарат» (sputnick — писалось это слово в большинстве языков, с соблюдением транскрипции русского языка) интересным приемом оказалось столкновение двух значений этого понятия:
Спутник по небу летает. Рядом спутница не спит, —
пишет М. Дудин в «Песне дальней дороге».
Явление омонимии приводит к возникновению не только каламбуров, но и возможности понимать сказанное так, как это выгодно реципиенту. В переводе романа Г. Г. Маркеса «Сто лет одиночества» ведется словесная игра вокруг поня-тия «исправлять»: Аполинар Москоте при встрече с героем романа Хосе Аркадио Буэндиа
разыскал в ящике стола бумажку и протянул ему: «Посылается в упомянутый город для исправления обязанностей коррехидора». Хосе Аркадио Буэндиа едва взглянул на документ.
В этом городе распоряжаются не бумаги, — возразил он спокойно. — И запомните раз и навсегда: нам никто не нужен для исправления, у нас здесь нечего исправлять. (Маркес Г. Г. Сто пет одиночества. Полковнику никто не пишет. —
М., 1987.— С. 58.)
При непроизвольном явлении аналогичного порядка страдает точность речи, и может так оказаться, что собеседники, разговаривая внешне об одном, имеют в виду разные вещи (так называемый барьер qui pro quo).
Часто слова, имеющие множество значений или являющиеся омонимами, сложно понять вне контекста — лингвистического (словесного), паралингвистического (ритмико-интонационного), экстралингвистического (мимика, жест в процессе речевой деятельности) и ситуационного. Однако для точного понимания необходимо так формировать эти контексты в обычной речи, чтобы они четко семантически маркировали слово и фразу. Нередко при полисемии либо омонимии истинный смысл можно распознать лишь посредством интонации, на письме обозначаемой различными пунктуационными знаками или порядком слов. Не менее, чем «Казнить нельзя помиловать», стала известной ситуация, возникающая в результате двоякого прочтения пушкинского «Что ж, начинать ?» — «Начнем, пожалуй...» — неужели Ленский, бесповоротно решивший отомстить Онеги¬ну, раздумывает перед дуэлью? Бесспорно, нет: «пожалуй» в данном случае не вводное, указывающее на степень достоверности, а синоним слову «изволь» (императив от «пожаловать», т. е. наградить). Слово «наверно» (наверное) также иногда употребляется не в качестве вводного слова при значении «вероятно, возможно», а как обстоятельство со значением «абсолютно точно». Подобное уже встречается в творчестве Ф. В. Булгарина: «Поверенный принадлежал к числу тех людей, которых можно... сперва повесить, а потом судить, зная наверное, что... найдешь двадцать к тому причин» («Иван Выжигин»). Ф. М. Достоевский пишет, употребляя слово в том же значении: «Но я знаю наверно, что она обо мне вспомнит в завещании» («Игрок»). Необходима особая чуткость к интонационной семантике подобных речевых компонентов, по-скольку при неточном их прочтении возникнет значение, противоположное тому, что заключено в тексте.
Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем...
Пушкин не сообщает в первой строке, что любовь еще «быть может»; нет, в данном случае это именно вводная структура, указывающая на степень достоверности, что подтверждается второй строкой и наличием пауз в первой.
Интонационный рисунок фразы, порядок слов в ней формируют так называемое логическое ударение. Оно обычно остается неизменным в местоименных вопросах («Кто...», «Почему...»), как и местоименное или наречное вопросительное слово, логическое ударение приходится на первое слово: «Кто на свете всех милее?», «Когда ж проснешься ты, осмеянный пророк?». Сущность логического ударения в том, что оно с наибольшей полнотой реализует «эффект края», стремясь в любом случае к началу или к концу. Иная позиция оправдывается большей смысловой нагрузкой выделяемой срединной части предложения. |
