| Орфоэпия — свод закономерностей правильного (нормализованного) произношения. Она рассматривается как часть фонетики — раздела языкознания, изучающего звуки в потоке речи, их сочетаемость и изменения. Необходимость владения орфоэпическими нормами языка убедительно аргументирует М. В. Панов: «Каждый человек говорит больше, чем пишет (и обычно слушает больше, чем читает). Сначала человек учится говорить и лишь потом — писать. Навыки письменной речи ложатся поверх навыков устной и от них зависят» [115. С. 4]. Произносительные нормы русского языка как необходимый элемент культуры речи — компетенция орфоэпии. Эти нормы, представляя собой одновременно и устойчивое, и динамичное явление, — это, с одной стороны, производное языковой системы и ее речевого функциониро-вания. А с другой — результат речевой практики и сложившихся традиций (узусов) произношения. На их пересечении — тот нормативный спектр, который и определяет закономерности произношения в современном русском языке.
Требование единства фонетических (орфоэпических) норм, как показывает речевая практика, выполняется не всегда. Причин отступления от норм, возникновения и удержания вненормативных вариантов несколько. Прежде всего это влияние параллельных языковых систем — в результате заимствования, сложностей адаптации иноязычной лексики к русскоязычной системе, влияние фонетических традиций русских диалектов — например, яканье, оканье, цоканье и др. Орфоэпическая система современного русского языка во многом построена на так называемом старомосковском произношении, но оказалась толерантной ко множеству фактов и моделей петербургского (ленинградского) произношения, ориентирующегося преимущественно на орфографические нормы.
От орфоэпических норм необходимо отличать акцентологические — нормы постановки ударения, поскольку орфоэпия охватывает конкретные сегменты языка — звуки и их сочетания, в то время как ударение — языковое суперсегментное средство.
Ю. В. Фоменко и С. Н. Цейтлин не включают в свои клас-сификации речевых ошибок, во многом отличающиеся от приводимой здесь, фонетические и акцентологические ошибки. Между тем именно эти ошибки, с точки зрения Э. Сепира, могут оказаться первичными (исходными) при функционировании других уровней языка. В русской грамматической традиции XVIII—XIX веков культурно-речевые установки даются прежде всего как акцентологические и фонетические, более других свидетельствующие о динамичности норм языка. Так, рифмы: полет — свет, просеки — веке, безнадежной — безбрежный — нежный, томы — истомы, белесый — повеса, оне — жене, дни — агоний, лилась — нас, зажглась — час, взятые из стихотворений разных поэтов — от Пушкина до Есенина и Цветаевой, — подчеркивают исторически складывающиеся изменения в орфоэпии, поскольку в поэзии современных стихотворцев такие рифмы невозможны. Однако специфическая рифмовка поэта могла оказаться и изначально ошибочной, отражая особенности произношения местности, где он родился и вырос. Так в стихи Есенина вошли рифмы: луг — петух, круг — лопух, враг — в облаках, очаг — (о) плечах, мрак — на крылах, ласков — пасха и др. Неразличение заднеязычных наблюдается и в поэзии более близких по времени художников слова — Н. Рыленкова: горох — мог, шаг — в камышах, снег — всех, застрех, вех; В. Бо-кова: переполох — мог, моряк — в якорях.
И если многие особенности московского и ленинградского произношения — то, чем различается, например, фонетический строй стихов Цветаевой и Ахматовой, — признаны в равной степени верными, то диалектизмы областного характера, скажем, Рязанщины и Смоленщины, отраженные в приведенных рифмах, недопустимы в системе норм русского литературного языка. С. П. Обнорский говорит о «гранях допустимого для литературного пользования лексики диалектного происхождения» [112. С. 285]. Что касается диалектизмов фонетических, они гораздо более часты и менее заметны в речевом обиходе (К. С. Горбачевич), а значит, их исправление связано с наибольшими сложностями. |
