| В некоторых произведениях художественное обрамление непосредственно подводит к главной сути изображаемого типа человека. Например, в чеховском «Человеке в футляре» описание жены старосты, Мавры, всего боящейся, окружившей себя ка¬кой-то отъединяющей ее от людей оболочкой, подготавливает постановку проблемы формирования «футлярных» характеров в тогдашней «казенной», как ее называл Чехов, России.
Подчас писатель предваряет для лучшего их понимания теми или иными близкими по внутреннему смыслу эпизодами изображение грядущих событий. Например, во второй
части сна Татьяны поэт показывает убийство Онегиным Ленского, которое вскоре произойдет и в действительности. Раскрывая мотивы убийства, Пушкин в обоих случаях подчеркивает одну и ту же причину — эгоизм Онегина. В сне Татьяны приход Ленского с Ольгой мешает Онегину остаться наедине с Татьяной. На одной чаше весов — временная помеха, не дающая герою романа исполнить его желание, на другой — жизнь Ленского. Первое для Онегина оказывается важнее, чем второе. На именинах Татьяны Онегин, взбешенный тем, что он, поверив Ленскому, оказался не среди домашнего круга Лариных, а в окружении людей, с которыми порвал всякие связи, и вынужден скучать и томиться несколько часов, мстит поэту. Он зло подшучивает над любовью своего друга к Ольге, составляющей для восторженного мечтателя все его счастье. И здесь на од¬ной чаше весов — вынужденная кратковременная скука Онеги¬на, а на другой — жизнь Ленского. Предварение в сне Татьяны событий, происходящих позднее в действительности, заставляет особенно остро ощутить раскрывающуюся в них существенную черту Онегина.
Подобный прием мы находим и в других произведениях Пушкина (например, сон Гринева в «Капитанской дочке»).
Пейзаж. Во многих произведениях пейзаж выполняет важную идейно-композиционную роль. Речь, понятно, идет не о тех произведениях, где природа является непосредственным предметом изображения и в таком качестве и рассматривается во внутреннем соотнесении с идейно-нравственными и эстетитическими воззрениями писателя. Здесь имеются в виду произведения, в которых пейзажи выполняют служебное назначение, участвуя, наряду с другими изобразительными средствами, в раскрытии идейного замысла писателя. Обратимся, например, к толстовскому рассказу «Люцерн».
В центре рассказа — эпизод с нищим бродягой — певцом-калекой, около получаса певшим и игравшим на гитаре для съехавшихся в Люцерн и поселившихся в наиболее фешенебельной гостинице города богачей, которые — около ста человек,— стоя на балконах и у окон, в «почтительном молчании» слушали чудесное пение. Однако, когда потом этот певец три раза обращался к слушателям с просьбой дать ему что-нибудь, никто ничего не дал, а многие смеялись над ним. В связи с этим эпизодом писатель показывает истинное лицо современной ему (рассказ написан в 1857 году) буржуазной цивилизации, притом там, «где,— как гневно пишет Толстой,— цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степени, где собираются путешествующие, самые цивилизованные люди самых цивилизированных наций» (т. е. в Швейцарии, считавшейся тогда одной из наиболее демократических стран).
На самом же деле, как об этом и рассказывается в «Люцер-не», ни о какой подлинной свободе и подлинном равенстве не
могло быть и речи: блага цивилизации принадлежали только исключительно богатым людям, которые привыкли жить для себя, оберегать свой покой, заботиться о комфортабельности своей жизни, оставаясь глухими и равнодушными к судьбам бедняков, не признавая их права на человеческое достоинство и счастье.
Для того чтобы такая бесчеловечная жизнь выступила во всей ее уродливой неестественности, оскорбляющей свойственные массам людей чувства красоты и добра и стремление «жаться друг к другу», великий художник и вводит изображаемое им в соприкосновение с живым очарованием природы Люцерна. Вот как рисуется Толстым величественная красота природы, когда рассказчик, князь Нехлюдов, открывает в своей комнате в гостинице Швейцергоф окно с видом на озеро:
Был седьмой час вечера. Целый день шел дождь, и теперь разгуливалось. Голубое, как горящая сера, озеро, с точками лодок и их пропадающими следами, неподвижно, гладко, как будто выпукло расстилалось перед окнами между разнообразными зелеными берегами, уходило вперед, сжимаясь между двумя громадными уступами, и темнея, упиралось и исчезало в нагроможденных друг на друге долинах, горах, облаках и льдинах. На первом плане мокрые светло-зеленые разбегающиеся берега с тростником, лугами, садами и дачами; далее темно-зеленые поросшие уступы с развалинами замков; на дне скомканная бело-лиловая горная даль с причудливыми скалистыми и бело-матовыми снеговыми вершинами; и все залитое нежной, прозрачной лазурью воздуха и освещенное прорвавшимися с разорванного неба жаркими лучами заката. Ни на озере, ни на горах, ни на небе ни одной цельной линии, ни одного цельного цвета, ни одного одинакового момента, везде движение, несимметричность, причудливость, бесконечная смесь и разнообразие теней и линий, и во всем спокойствие, мягкость, единство и необходимость прекрасного.
Гармония и красота картины так резко противостоит разобщенности людей в буржуазном обществе, так рельефно оттеняет безобразие мнимого равенства, мнимой свободы людей этого общества, что осуждение Толстым путей прогресса и цивилизации в условиях буржуазного господства и получило свое глубокое и незабываемое выражение.
Конечно, не каждый пейзаж непосредственно участвует в раскрытии всего идейно-художественного целого. Он может быть соотнесен с отдельными эпизодами, явлениями, лицами и лишь в конечном счете способствовать созданию целого, вступая во взаимодействие со всеми другими элементами литературного произведения. В романе Достоевского «Бедные люди» Варенька вспоминает предсмертные минуты студента Покровского:
Он просил поднять занавес У окна и открыть ставни. Ему, верно, хотелось взглянуть в последний раз на день, на свет божий, на солнце... но начинающийся день был печальный и грустный, как угасающая бедная жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою; оно было такое дождливое, хмурое, грустное. Мелкий дождь дробил в стекла и омывал их струями холодной, грязной воды; было тускло и темно. В комнату чуть-чуть проходили лучи бледного дня и едва оспаривали дрожащий свет лампадки, затепленной перед образом. |
